Существует особый тип людей, чьё присутствие в культуре ощущается не как громкий взрыв, а как постоянное, ровное излучение. Они не пытаются занять всё пространство, но без них это пространство теряет свою глубину и смысл. Когда я думаю о подобных фигурах в отечественной музыке, первым делом вспоминаю Евгения Маргулиса. Его имя давно стало синонимом не просто профессионализма, а какого-то особого, почти утраченного ныне качества — умения быть значительным без позёрства и сложным без нарочитой зауми. Мне довелось наблюдать за ним с близкого расстояния на протяжении десятилетий, и каждый раз он открывался с неожиданной стороны, будь то бескомпромиссный музыкант, вдумчивый собеседник или человек, способный перевернуть привычные представления о телевизионном формате.
Моё знакомство с Евгением началось ещё в восьмидесятые, когда информационное поле было устроено совершенно иначе, а рок-музыка существовала в атмосфере полуподполья и постоянного преодоления. Уже тогда меня поражало, насколько органично он чувствует себя в любой ситуации — на сцене, в студии, за кулисами, в разговоре с незнакомым человеком. Мы записывали десятки интервью, и газетные, и телевизионные, и каждый раз это превращалось не в рутинный обмен вопросами и ответами, а в полноценный, живой диалог, из которого я сам выносил больше, чем рассчитывал. В какой-то момент я осознал, что Евгений интересует меня не только как выдающийся исполнитель, но и как коллега по журналистскому цеху, поскольку его чувство слова, интонации и структуры беседы заслуживает отдельного изучения.
Телевидение как зона тишины и доверия
Когда речь заходит о его телевизионном проекте, я неизменно вспоминаю ощущение почти физического облегчения, которое испытываешь, попадая в это пространство. В мире, где эфир превратился в бесконечную гонку за вниманием, где каждую секунду пытаются удержать зрителя криком, вспышкой или скандалом, Маргулис выстроил нечто принципиально иное. Его «Квартирник» — это не просто передача о музыке, это, пожалуй, сознательная диверсия против всей логики современного телевещания. Там нет декораций, нет пафосных представлений гостей, нет искусственного нагнетания эмоций. Есть комната, есть люди, есть инструменты и есть разговор, который течёт естественно, как на кухне у старого друга.
Атмосфера камерности, создаваемая в этом проекте, абсолютно уникальна для отечественного телевидения.
Я много раз думал о том, почему этот формат оказался настолько востребованным, и пришёл к выводу, что дело здесь не только в ностальгии. Конечно, сама идея квартирника отсылает к тем временам, когда живое исполнение на кухне или в тесной гостиной было едва ли не единственным способом услышать честную музыку. Но Маргулис сумел перенести эту энергетику в телевизионную реальность, не разрушив её. Он не стал превращать действо в шоу, а, напротив, заставил телевидение приспособиться к логике домашнего концерта. Зритель здесь не потребитель, которому продают отполированный продукт, а скорее свидетель, случайно оказавшийся рядом и получивший возможность наблюдать за происходящим без посредников.
Минимум визуального шума, полное отсутствие телевизионного глянца и главное — никакого разделения на «звёзд» и «публику».
В разговорах о своём проекте Евгений неоднократно подчёркивал, что для него принципиально важна живая реакция зала. Он объяснял мне, что большинство существующих форматов живых выступлений страдают от одной и той же болезни: вокруг музыканта образуется стерильное пространство, заполненное операторами и звукорежиссёрами, которым, по большому счёту, всё равно, что снимать — концерт, похороны или выступление чиновника. В «Квартирнике» же собирается компания единомышленников, людей, которые умеют слушать и чувствовать материал. И если артист оказывается слабым, зал реагирует соответственно — без скидок и искусственного одобрения. Это и есть рок-н-ролл в его подлинном, неотретушированном виде.
Живое исполнение без склеек и монтажных уловок — редкость, граничащая с вызовом.
Показательно, что этот проект, выросший из андеграундной традиции, в итоге получил признание профессионального сообщества, попав в шорт-лист ТЭФИ. Это важный момент, потому что он свидетельствует о парадоксальном, но закономерном процессе: явление, некогда существовавшее на периферии официальной культуры, становится частью телевизионного истеблишмента, не утрачивая при этом своей сути. Просто теперь оно упаковано настолько изящно и убедительно, что даже самые строгие критики не могут не признать его качество. В эпоху клипового мышления, тиктока и бесконечного дробления контента Маргулис доказал, что длинный, неторопливый, содержательный разговор по-прежнему способен находить своего зрителя.
Признание проекта — закономерный итог, подтверждающий востребованность умного развлекательного формата.
Невидимая сторона: колумнист и мастер слова
Однако было бы большой ошибкой сводить личность Евгения только к музыке и телевидению. Мне посчастливилось узнать его и с иной стороны — как блистательного автора, чьи тексты могли бы сделать честь любому профессиональному изданию. В начале нулевых существовал журнал для путешественников, которым руководил мой хороший знакомый. Там Евгений вёл колонку, посвящённую музыке, и должен признаться, его материалы производили сильнейшее впечатление не только на читателей, но и на видавших виды редакторов. Это был экстра-класс, уровень, которого достигают далеко не все, кто зарабатывает на жизнь письмом. Я даже попросил его прислать мне те публикации, поскольку в сети они практически не сохранились, а печатные архивы, увы, не всегда доступны.
Журналистский талант Маргулиса — ещё одна грань, о которой мало кто догадывается.
Именно поэтому его рассуждения о ремесле интервьюера звучат особенно весомо. Он с лёгкой иронией, но и с очевидной болью рассказывал мне о том, с какими вопросами приходится сталкиваться музыкантам в провинциальных городах. Три дежурных пункта — о творческих планах, о том, бывал ли артист здесь раньше, и о местном пиве — стали, по его словам, универсальной формулой, кочующей из города в город. А иногда доходит до совсем уж курьёзных ситуаций, вроде той, когда радиоведущий начал беседу с фразы «Вот вы скоро умрёте…». Разумеется, Евгений тогда лишь развеселился и не стал отвечать, но сам факт показателен. В больших городах, где существуют рок-клубы и сформирована музыкальная среда, журналисты приходят подготовленными, со знанием контекста. В остальных же случаях чаще всего берётся одна и та же информация из интернета, компонуются стандартные вопросы — и начинается беседа, не имеющая отношения к живому человеку.
Он вспоминал, как Стас Намин находил остроумный выход из положения, заранее готовя листочки с вопросами и ответами и раздавая их журналистам, чтобы статьи не получались шаблонными.
Впрочем, когда мы беседовали в эфире, речь, конечно, шла не о журналистских технологиях, а о главном деле его жизни — музыке. И здесь Евгений формулировал свою позицию с той же спокойной уверенностью, с какой играет на гитаре. Он признавался, что никогда не стремился к мировой популярности и не пытался вписаться в формат, который гарантировал бы массовый успех. Его музыка — это всегда личная история, ироничная, чуть отстранённая, но при этом предельно искренняя. В семидесятые, по его словам, всё было иначе: в текстах искали двойное дно, любая безобидная песня могла быть воспринята как политическое высказывание. Сам же он всегда держался особняком, не навязывался, не лез в чужие проекты, но при этом неоднократно оказывался в роли человека, которого зовут «спасать» коллектив в момент кризиса. Он приходил, разбирался с ситуацией, а когда интерес иссякал — уходил, не цепляясь за место.
Самоопределение через независимость — ключ к пониманию его творческого пути.
Гитара, которая ведёт диалог
Путь Евгения пролегал через группы, ставшие настоящей школой для всей российской рок-сцены. «Воскресение» и «Аракс» — это не просто названия в дискографии, это вехи, сформировавшие звуковой ландшафт целого поколения. Но сам он никогда не стремился к статусу рок-звезды в привычном понимании. Его гитара — это не инструмент для демонстрации технического превосходства, а второй голос, вступающий в диалог с вокалом, с текстом, с настроением песни. Он не играет соло ради соло, он дополняет, оттеняет, создаёт ту самую глубину, которая отличает настоящую музыку от ремесленной поделки. В этом диалоге всегда находится место и для блюзовой грусти, и для тонкой иронии, и для той особой «умной тоски», что была фирменным знаком эпохи рубежа восьмидесятых и девяностых.
Его манера игры — образец тактичности и глубокого понимания музыкальной драматургии.
Однажды, ещё до запуска «Квартирника», я попросил его вспомнить пять самых ярких концертов советского периода. Получился удивительный рассказ, в котором личные переживания переплелись с историей страны. Он начал с первого выступления в Архитектурном институте, когда девятнадцатилетнему музыканту пришлось выйти на большую сцену и он от волнения напрочь забыл всё, что должен был играть. Спасла находчивость: на бас-гитаре он убрал высокие частоты, оставив лишь низкий гул, так что разница между нотами стала практически неразличимой. Потом вспомнил свою школу, базовую для Министерства обороны, благодаря которой некоторые ученики ездили за границу и привозили оттуда пластинки, недоступные большинству советских меломанов. А в 1976 году он попал на фестиваль в Таллин, где прибалтийские артисты выглядели настоящими западниками, поскольку могли принимать финское телевидение и радио. Это было почти как оказаться за границей, не покидая пределов Советского Союза.
Отдельной строкой в его списке значились гастроли с «Араксом» в Самаре в конце 1979 года, когда группа играла по четыре концерта в день и за пять дней он заработал сто рублей — сумму, позволившую ему почувствовать себя миллионером и купить новые джинсы за сто восемьдесят рублей. Четвёртым пунктом стала поездка с Юрием Антоновым в Прагу в 1984 году, когда они выступали перед советскими войсками в Восточной Европе. Чехословакия поразила его, и он до сих пор вспоминает услышанную там шутку о том, что гимн Моравии — это пауза между чешским и словацким гимнами. Наконец, пятым концертом он назвал выступление в той же Самаре, но уже на огромном поле, где собралось, по его оценкам, около трети миллиона зрителей. Эти истории — не просто ностальгические зарисовки, а свидетельства того, как формировался характер музыканта, привыкшего к разным масштабам и обстоятельствам.
Концертные воспоминания Маргулиса — это ещё и хроника ушедшей эпохи.
Мне кажется, Евгений Маргулис — музыкант потерянного времени, если понимать под этим время, когда рок был не индустрией развлечений, а способом думать вслух. Его гитара действительно «думает» — вдумчиво, без суеты, с той меланхоличной мудростью, которая приходит только с опытом. Он принципиально далёк от металлических виртуозов, соревнующихся в скорости и технике. Его сила — в фразировке, в умении выдержать паузу, в осознанном отказе от лишних нот. Именно то, что он не играет, зачастую оказывается важнее того, что звучит. Это высший пилотаж, доступный лишь тем, кто действительно понимает природу музыки.
Сдержанность и точность вместо показной виртуозности — такова его исполнительская философия.
Нельзя обойти вниманием и вокальную манеру Евгения. Он поёт так, словно сидит рядом с тобой у костра и рассказывает историю, не пытаясь перекричать пламя или доказать что-то громкостью. В этой негромкости, в доверительной интонации кроется абсолютная искренность, которую невозможно подделать. Его голос не подавляет, а приглашает к разговору, и в этом, пожалуй, заключается главный секрет его обаяния. Любой профессиональный музыкант подтвердит: сыграть так, чтобы не мешать песне, а стать её органичной частью, — задача куда более сложная, чем выдать эффектное соло. Маргулис — гений именно этой невидимой простоты, которая на самом деле является результатом колоссальной внутренней работы.
Искренность вокала — продолжение той же линии: ничего лишнего, только суть.
В конечном счёте, Евгений Маргулис-музыкант — это живой стандарт качества и вкуса, ориентир, по которому можно сверять подлинность происходящего в отечественной музыке. Его присутствие в песне гарантирует, что в ней будет не только эмоция, но и мысль, пропущенная через струны, через голос, через личный опыт. Он избежал звёздной болезни не потому, что ему не хватало амбиций, а потому, что никогда не рвался быть звездой в общепринятом смысле. Он просто делал и продолжает делать свою работу — безупречно, спокойно и с тем достоинством, которое сегодня становится всё большей редкостью.
Человек-легенда, оставшийся самим собой, — вот, пожалуй, самое точное определение.
И когда я думаю о том, что делает фигуру по-настоящему значительной, я всё больше склоняюсь к мысли, что это не громкие заявления и не погоня за актуальностью. Это способность сохранять внутреннюю независимость, оставаться верным своему вкусу и при этом находить отклик у тысяч людей. Маргулис парадоксальным образом объединяет в себе черты андеграундного музыканта и признанного мастера, телевизионного новатора и старомодного рассказчика, ироничного наблюдателя и глубоко чувствующего художника. Именно это сочетание делает его уникальным явлением, значение которого, я уверен, будет только расти по мере того, как мы всё острее осознаём ценность подлинного в эпоху тотальной симуляции.