Не просто еще одна дата в календаре «Клуба 27»
Каждый год, когда наступает 3 июля, я невольно погружаюсь в воспоминания о двух фигурах, ушедших слишком рано. Этот день словно выжжен в истории музыки двойным огнем: в 1969 году не стало Брайана Джонса, а спустя два года — Джима Моррисона. И хотя оба оставили след, масштаб личности второго всегда ощущался мной куда острее. Джонс был важной частью великой группы, но его авторский голос часто тонул в тени Джаггера и Ричардса. Моррисон же, напротив, сумел выломаться за пределы привычного амплуа фронтмена. Мне всегда было интересно, как человек, чья жизнь оборвалась на взлете, в 27 лет, умудрился создать наследие, которое спустя полвека изучают не только меломаны, но и литературоведы.
От кителя контр-адмирала до кожаных штанов
Биография этого человека с детства ломала шаблоны. Родившись 8 декабря 1943 года во Флориде, он был сыном морского офицера, который впоследствии дослужился до звания контр-адмирала. Казалось бы, сама судьба готовила мальчика к карьере военного или государственного чиновника: строгая дисциплина, бесконечные переезды из гарнизона в гарнизон, четкий распорядок дня. Однако внутренний бунт зрел с юных лет. Вместо кителя молодой человек выбрал кожаные штаны, а вместо уставов — томики Ницше, Уильяма Блейка и французских символистов. Я часто думаю о том, что именно это столкновение армейской муштры и бездны поэтического хаоса породило ту гремучую смесь, которая позже взорвалась на сцене.
После школы он поступил на киношколу при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Именно там, на занятиях по кинематографии, произошла судьбоносная встреча с клавишником Рэем Манзареком. Этот момент позже оброс легендами. Летом 1965 года на пляже в Венис-Бич Моррисон прочитал другу несколько строк своих стихов, и тот пришел в такой восторг, что идея собрать группу возникла мгновенно. По воспоминаниям самого Манзарека, в тот период будущая рок-звезда жила в буквальном смысле на крыше здания у знакомого, питаясь консервированной фасолью и расширяя сознание с помощью ЛСД. Не самая сбалансированная диета, но для написания текстов вроде «Moonlight Drive» и «Hello, I Love You» она подходила идеально. Так родились The Doors — название, позаимствованное у эссе Олдоса Хаксли «Двери восприятия», что сразу задало высокую интеллектуальную планку.
Шаманский ритуал вместо поп-концерта
Два года группа прозябала в безвестности, пока в 1967 году сингл «Light My Fire» не взлетел на первую строчку американских чартов. С этого момента Моррисон стремительно превратился в одну из самых узнаваемых и противоречивых фигур рок-музыки. Наблюдая за архивными записями, я поражаюсь тому, насколько его поведение на сцене выбивалось из стандартов того времени. Он не столько пел, сколько устраивал шаманский ритуал: импровизировал, читал стихи прямо поверх музыки, провоцировал публику и полицию одновременно. Критики называли его манеру выступлений театром одного актера, а немецкая пресса тех лет остроумно сравнивала его поэзию с Эдгаром По, вернувшимся на землю в образе хиппи.
Обратная сторона этой харизмы — бесконечные скандалы. В 1967 году его арестовали прямо на сцене в Нью-Хейвене, а два года спустя случился печально известный концерт в Майами, после которого последовали обвинения в непристойном поведении и сквернословии. Судебный процесс тянулся сорок дней и завершился обвинительным приговором с угрозой реального тюремного срока. К счастью, обошлось, но осадок остался на всю оставшуюся жизнь.
Помимо сценического безумия, у Моррисона была вторая, куда менее растиражированная сторона. Он всерьез, а не для позы, считал себя в первую очередь поэтом, и рок-музыку воспринимал скорее как способ донести стихи до аудитории, чем как самоцель. Читать он начал запоем еще в детстве и подростковом возрасте — Ницше, Рембо, Блейка, Кафку, Камю, битников вроде Керуака и Гинзберга. Больше всего на его раннее мышление повлияла ницшеанская идея противостояния аполлонического и дионисийского начал — той самой борьбы разума и хаоса, которую он потом всю жизнь разыгрывал на сцене.
Поэзия, записанная на клочках бумаги
Писать стихи Моррисон начал еще в юности, но по-настоящему серьезно занялся этим во время учебы в киношколе UCLA. Еще при жизни он выпустил два небольших сборника — «Заметки о видении» и «Новые созданья», которые печатал крошечными тиражами буквально за свой счет и дарил друзьям и знакомым. Позже, в 1970 году, издательство Simon & Schuster объединило оба текста в одну книгу под названием «The Lords and the New Creatures» — это единственный поэтический сборник, вышедший официальным тиражом еще при жизни автора.
Незадолго до смерти он успел напечатать и третий, самый личный сборник — «An American Prayer», отпечатанный совсем скромным тиражом в кожаном переплете. Критики отмечают, что стиль этих текстов далек от куплетной структуры песен: это скорее рваная, местами почти сюрреалистическая проза-поэзия без рифмы, построенная на образах и настроении, а не на сюжете — недаром исследователи сравнивают его крупные вещи с «Бесплодной землёй» Элиота или «Воплем» Гинзберга.
На свой двадцать седьмой день рождения, 8 декабря 1970 года — то есть буквально за несколько месяцев до смерти — Моррисон провел в студии многочасовую сессию, начитывая собственные стихи под скромную компанию бутылки ирландского виски. Именно эта запись легла в основу одноимённого альбома «An American Prayer», выпущенного уже посмертно, в 1978 году, — оставшиеся в живых музыканты The Doors досочинили и записали музыкальное сопровождение к голосу Моррисона. Позже вышли еще два посмертных сборника его текстов и черновиков — «Wilderness» в 1988 году и «The American Night» в 1990-м, а в 2021 году появилось по-настоящему исчерпывающее издание «The Collected Works of Jim Morrison» — почти шестисотстраничный том, куда вошли материалы из 28 личных записных книжек поэта. Глядя на этот объем, я понимаю, что перед нами не просто рок-звезда, баловавшаяся рифмами, а настоящий литератор, чья плодовитость вызывает уважение.
Шесть альбомов, изменивших звучание эпохи
Что касается работы непосредственно в The Doors, то с 1967 по 1971 год группа выпустила шесть студийных альбомов, и Моррисон был автором или соавтором большей части текстов практически на всех. Дебютный одноименный альбом 1967 года сразу вывел группу в лидеры чартов. В том же 1967-м вышел куда более мрачный и экспериментальный «Strange Days», а в 1968 году — «Waiting for the Sun» с песней «Hello, I Love You», тоже добравшейся до первой строчки. Дальше настроение группы начало меняться: в 1969 году появился спорный, местами почти эстрадный «The Soft Parade» с духовой секцией, который многим фанатам показался отходом от прежнего мрачного звучания. Я помню, как сама впервые услышала этот альбом и удивилась его непривычной легкости на фоне остального творчества.
Зато следующие два альбома — «Morrison Hotel» 1970 года и особенно финальный «L.A. Woman» 1971-го — принято считать возвращением к корням, блюзовому, грязному року без лишних прикрас. «L.A. Woman» с одноименной песней и завершающим альбом эпическим «Riders on the Storm» вышел буквально за пару месяцев до отъезда Моррисона в Париж — и стал его последней работой с группой. Если вы хотите понять, как правильно ухаживать за садом в перерывах между прослушиванием классики рока, стоит обратить внимание на секреты продления плодоношения овощных культур, ведь даже в моменты творческого хаоса важно не забывать о простых земных радостях.
Именно в этом сочетании и заключается главная особенность Моррисона как автора: он редко писал просто песенные тексты в привычном смысле — куплет, припев, рифма. Гораздо чаще он приносил музыкантам уже готовые стихотворные фрагменты или прозаические зарисовки, а Манзарек, Робби Кригер и Джон Денсмор подбирали к ним музыку, порой перекраивая структуру песни под настроение текста, а не наоборот. Именно поэтому у The Doors так много композиций, которые скорее ощущаются как звуковые поэтические перформансы, чем как обычные рок-хиты, — и именно за это Моррисона до сих пор изучают не только на факультетах музыки, но и на кафедрах американской литературы.
Парижский финал и рождение мифа
К началу 1971 года, когда группа записывала финальный альбом «L.A. Woman», от прежнего стройного «короля-ящера» мало что осталось: Моррисон располнел, отрастил бороду и, по некоторым воспоминаниям очевидцев, во время студийных сессий мог выпивать по три десятка бутылок пива за день. В марте того же года он взял творческий отпуск у группы и вместе со своей девушкой Памелой Курсон переехал в Париж — в квартиру на улице Бётрей в квартале Маре. Друзьям он писал, что подолгу гуляет по городу в одиночестве, сбрил бороду и вроде бы начал приходить в форму — судя по последним прижизненным фотографиям, он действительно выглядел куда стройнее и спокойнее, чем в Лос-Анджелесе. Мне всегда казалось, что в этих парижских снимках сквозит какая-то обреченная усталость, смешанная с надеждой на новую жизнь.
3 июля 1971 года Курсон обнаружила его мёртвым в ванне их парижской квартиры. Официальной причиной смерти указали сердечную недостаточность, но вскрытие так и не провели — что на десятилетия вперёд превратило гибель Моррисона в один из главных источников слухов и теорий заговора в истории рок-музыки. По одной из самых распространённых версий, он случайно передозировался героином, который, как утверждается, Курсон выдавала ему за кокаин с успокоительным — сам Моррисон якобы боялся игл и колоться отказывался в принципе. Другие настаивают, что он умер вовсе не дома, а в парижском ночном клубе, и тело позже тайно перенесли обратно в квартиру. Друзья музыканта, впрочем, эту версию с тяжёлыми наркотиками нередко оспаривают, уверяя, что Моррисон их демонстративно презирал. Как бы то ни было, известие о смерти до менеджера группы дошло лишь спустя несколько дней, а похороны на кладбище Пер-Лашез прошли настолько тихо, что о них почти никто не узнал заранее — сказался горький опыт со слишком шумной оглаской после смертей Джими Хендрикса и Дженис Джоплин незадолго до этого.
Ему было всего 27 — тот самый возраст, в котором ушли из жизни и Хендрикс, и Джоплин, и десятилетия спустя Курт Кобейн с Эми Уайнхаус, что породило мрачно-ироничное понятие «Клуба 27». Могила Моррисона на Пер-Лашез, по соседству с Оскаром Уайльдом, которым он восхищался при жизни, давно стала местом настоящего паломничества — одной из самых посещаемых достопримечательностей парижского кладбища, где туристы бывают чаще, чем на могилах иных президентов. Я сама, оказавшись там однажды, была поражена количеством свежих цветов и записок, оставленных поклонниками со всего мира.
Сегодня, полвека с лишним спустя, Моррисон остаётся редким примером рок-звезды, которую помнят не только за музыку. Он действительно хотел, чтобы его воспринимали прежде всего как поэта, а уже потом как фронтмена группы — и в этом смысле его планы, пожалуй, сбылись: он так и остался фигурой на стыке рок-н-ролла и литературы, человеком, который умудрился превратить сценический хаос в настоящую поэзию — и заплатить за это самую высокую цену. Перечитывая его строки сегодня, я снова убеждаюсь, что перед нами не просто еще одна трагическая история из мира музыки, а полноценное литературное явление, заслуживающее самого пристального внимания.