Порой мне кажется, что некоторые пространства намертво впитывают в себя энергетику хозяина, превращаясь не просто в жилье, а в полноценное альтер эго человека. Именно такое ощущение возникает на пороге квартиры на Литейном проспекте, 38. Оказавшись здесь, я будто прикоснулась к застывшей музыке, к остановившемуся мгновению, где каждая деталь кричит о безупречном вкусе и внутренней свободе. Это место не было просто крышей над головой для барабанщика группы «Кино», художника и фотографа. Оно стало его последним пристанищем, мастерской, светским салоном и, по большому счету, главным арт-объектом всей его жизни. Изучая эти стены, я невольно ловлю себя на мысли, что передо мной не просто музей, а машина времени, переносящая в эпоху, когда стиль был протестом, а искусство — воздухом.
Путь Георгия к этому дому был извилист и далек от буржуазной стабильности. Долгое время быт определялся философией сквотов — пустующих помещений, ставших колыбелью для ленинградского андеграунда. Один из таких центров силы располагался на набережной Фонтанки, 145, где кипела творческая жизнь. Однако внутренняя потребность в красоте требовала иного фона. Собственное жилье появилось лишь в 2001 году, и это была именно эта квартира в бывшей коммуналке. Я часто вспоминаю историю о том, что средства на покупку одолжила близкая подруга и покровительница Георгия, княгиня Екатерина Голицына. Уроженка Лондона с легендарной фамилией, она видела в нем не просто талантливого современника, а лучшего друга, и не сомневалась в его порядочности. Долг, надо сказать, был возвращен стремительно, но сам факт такого жеста говорит об уровне доверия и магнетизме личности Гурьянова.
Алтарь собственного «я» и культ детали
Многие называют это нарциссизмом, но я бы поспорила. То, что присуще было Георгию, — это скорее осознанное строительство собственного образа как тотального произведения искусства. Он не стеснялся говорить, что главный его шедевр — он сам: походка, манера одеваться, жесты, речь. И квартира на Литейном служила идеальной рамой для этого живого портрета. Чего только стоит масштабное полотно «Гребцы», где художник запечатлел себя в античном антураже. Мне рассказывали, что однажды он встречал Новый год в гордом одиночестве, но не чувствовал себя покинутым, ведь из бесчисленных зеркал на него смотрели десятки собственных отражений. Эти зеркала, кстати, заслуживают отдельного упоминания: они кажутся бесконечными, собранными ювелирами из множества фрагментов в единые полотна, и все до одного заключены в рамы тончайшей ручной работы. Такая любовь к себе не была слепой, она была исследованием формы.
Стремление окружать себя изысканными вещами проявилось задолго до переезда сюда. Я с особым трепетом разглядываю массивный антикварный буфет, который кочевал вместе с хозяином по сквотам, словно верный страж его эстетических принципов. Георгий Константинович обладал удивительным чутьем на предметы с историей, скупая антиквариат и лично участвуя в реставрации. Ему было принципиально важно, чтобы дверные ручки сияли идеальной позолотой, а мебель была обита тем самым роскошным красным бархатом, который так точно резонировал с его внутренним миром. Этот перфекционизм заражал пространство аурой вневременной классики, делая его непохожим на типичные жилища рок-музыкантов девяностых.
Оглядываясь назад, я понимаю, что хороший вкус был заложен в него с детства. Мама, Маргарита Викентьевна, обладала талантом шить одежду так, что дети выглядели одетыми от кутюр. Она вообще была ангелом-хранителем для всей группы «Кино», относилась к музыкантам как к родным сыновьям: кормила, защищала от милиции и соседских склок. В память об этой безграничной заботе в мастерской висит трогательный плакат Viva Mama Rita — тихое признание в любви, которое сегодня может увидеть каждый посетитель.
Ритм, стоящий больше, чем просто музыка
Музыка ворвалась в жизнь Георгия через песню «Транквилизатор», поразив его ощущением абсолютной свободы. Судьбоносная встреча с Виктором Цоем у метро «Купчино» стала тем рубиконом, который разделил жизнь на «до» и «после». Я представляю, как молодой человек, не растерявшись, подходит к кумиру и прямо заявляет о желании играть вместе. Этот порыв был вознагражден: через пару дней раздался звонок, и в «Кино» появился барабанщик, которому суждено было стать не просто ритм-секцией, но и самым близким другом лидера группы. С тех пор вещи, связанные с коллективом, хранились с особым пиететом. В витринах музея лежит электрогитара Fender Squier, на которой играл Цой, а в углу стоит та самая легендарная ударная установка из финала фильма «Асса», где под «Мы ждем перемен» зал вставал в едином порыве.
Меня всегда завораживала его манера игры стоя. Он объяснял это тем, что так лучше чувствует ритм и может двигаться, танцевать в процессе. Поскольку такая активность заставляла тело потеть, репетиции часто проходили с голым торсом, что добавляло действу первобытной энергии и эстетики. А уж эксперименты со звуком были отдельной страстью: то губка на мембрану приклеена, то подушка в недра барабана засунута — постоянный поиск идеального тембра не прекращался ни на минуту. Но помимо музыки, Георгий фактически стал стилистом группы, прививая ей тот самый монохромный, строгий и невероятно модный облик, который мы знаем по хроникам.
Любовь к дизайнерской одежде граничила с одержимостью. Двери петербургских бутиков были открыты для него в любое время суток, стоило лишь сделать один звонок. Я видела эти легендарные колонны из коробок от дизайнерской обуви, которые возвышались в квартире подобно инсталляциям. В экспозиции собраны коллекции галстуков и запонок, а сам он выделял японского дизайнера Джунью Ватанабе из Comme des Garçons, хотя и итальянские мастера удостаивались его внимания. В девяностые годы группа устала, и на последнем концерте в «Лужниках» между музыкантами пробежала искра отчуждения. Трагическая гибель Цоя поставила точку в истории «Кино», но не в музыкальной судьбе Гурьянова. Он с головой ушел в рейв-культуру, став пионером техно-движения в Петербурге. В углу комнаты до сих пор стоит стол с диджейским пультом, а рядом — фонотека винила, каждая пластинка в которой отобрана и оформлена с художественной дотошностью. Даже свой личный хит-парад он вел от руки, записывая треки с зарубежных радиостанций.
Академия, море и цена чистого искусства
Рисовать Георгий начал, кажется, раньше, чем говорить. Выставки в детском саду, домашние вернисажи — кисть всегда была продолжением руки. Однако путь в большом искусстве был тернист: метания между модернизмом, академизмом и чистой живописью требовали проводника. Им стал Тимур Новиков, основатель Новой академии изящных искусств. Эта дружба стала для Гурьянова второй по значимости после отношений с Цоем. Тимур был тем самым собеседником, с которым можно было вести бесконечный диалог об искусстве. Когда Новикова не стало, Георгий с горечью заметил, что диалог прекратился, оставив лишь монолог. В своих работах он часто прибегал к методу перекомпозиции, вдохновляясь советской школой, в частности, монументальностью Дейнеки, и писал исключительно акрилом.
Отдельной вселенной в его творчестве было море. Не просто пейзажи, а метафора жизни — яркой, соленой и бескрайней. При входе в музей меня встречают «Гребцы», словно приглашая в плавание по волнам его памяти. Здесь собраны морские дары: значки, открытки, матросская форма и даже флаг. В архивах хранятся уникальные кадры с фотосессии «Кино» на палубе судна, где стиль группы сливается с суровой романтикой морских путешествий. Искусствоведы и коллекционеры со временем признали масштаб его дарования, и в 2016 году он был назван самым дорогим российским художником десятилетия. Его «Автопортрет», ушедший с молотка Sotheby’s за баснословные 143 тысячи фунтов, доказал, что вложения в истинный талант всегда оправданы.
Путешествия были для него глотком свежего воздуха, необходимым для творческого тонуса. Германия, Франция, Великобритания — посадочные талоны и брошюры из этих поездок теперь стали частью архива. Но особенное место в сердце занимала Испания, настолько, что по всей квартире были разложены таблички для запоминания испанских слов. А еще была Джоанна Стингрей — американская певица, ставшая мостом между мирами. Она привозила из-за границы не только технику, но и символы поп-арта, вроде той самой банки супа «Кэмпбелл», отсылающей к работам Энди Уорхола. В своих мемуарах она сравнила Георгия с Маяковским, подчеркнув, что именно его видение сформировало уникальный визуальный код группы «Кино». К слову о Маяковском: Гурьянову довелось буквально примерить эту роль в короткометражном фильме «Любовная история Мэрилин Монро и Владимира Маяковского», что лишь подтвердило его многогранность.
В последние годы он много времени проводил в этих стенах, занимаясь живописью и музыкой. Болезнь подкралась незаметно, и в 2013 году его не стало. Он ушел в той самой квартире на Литейном, а за день до смерти к нему заглянул старый друг и гитарист «Кино» Юрий Каспарян, и они до рассвета вспоминали юность. Сегодня, оказавшись здесь, я чувствую не скорбь, а удивительную полноту жизни. В феврале ему могло бы исполниться 65 лет, и к этой дате пространство наконец открылось для публики как музей. Во многом это заслуга благотворительного аукциона, позволившего сохранить наследие главного денди андеграунда. Глядя на эти стены, я понимаю, что искусство создания красоты из хаоса повседневности было его главным даром, и этот дар продолжает жить в каждой детали этого удивительного дома.