Комедия, которую принято считать эталоном легкости, на самом деле рождалась в обстановке, далекой от беззаботного веселья. За кадром остались изматывающие дубли, споры с цензорами и личные драмы, способные сломать любую съемочную группу. Однако именно этот контраст между хаосом производства и безупречным результатом на экране превратил картину в предмет многолетних обсуждений и домыслов.
Когда лента вышла на экраны, зрители увидели стремительную историю о двух музыкантах, вынужденных скрываться от мафии в женском оркестре. Шутки следовали одна за другой, а актерская игра казалась импровизацией. Мало кто задумывался, сколько усилий потребовалось, чтобы добиться этой видимой спонтанности. С годами вокруг фильма сложился целый пласт мифов, и отделить правду от вымысла становится все труднее.
Откуда взялся сюжет с переодеванием
История о мужчинах, выдающих себя за женщин ради спасения, не была придумана с нуля. В основе лежала западногерманская музыкальная комедия «Фанфары любви» 1951 года, которая, в свою очередь, восходила к французской картине 1935-го. Режиссер Билли Уайлдер и его постоянный соавтор Изи Даймонд сохранили главную идею: двое музыкантов переодеваются женщинами, чтобы попасть в женский оркестр.
А вот гангстерская линия стала оригинальным добавлением. Именно она дала героям убедительную причину не снимать парики и не возвращаться к прежней жизни. Случайные свидетели расправы, Джо и Джерри, оказались в ловушке, из которой можно было выбраться только бегством. Такое решение сделало комедийную условность более осмысленной и добавило сюжету необходимого напряжения.
Выбор актрисы на роль Душечки также оброс легендами. Сначала рассматривалась кандидатура Митци Гейнор, но затем выяснилось, что сама Мэрилин Монро заинтересована в проекте. Для продюсеров появление звезды такого масштаба решало финансовые вопросы: с Монро фильм становился значительно привлекательнее для проката. Уайлдер уже имел опыт работы с ней на съемках «Зуда седьмого года» и знал о возможных сложностях, но все равно согласился. Распространенная версия о специальном письме актрисы с просьбой отдать ей роль не имеет надежного подтверждения.
Мужчины в женских образах: работа над достоверностью
Тони Кёртису и Джеку Леммону пришлось осваивать совершенно новое для себя амплуа. Для консультаций пригласили знаменитого артиста Барбетта, который много лет выступал в женском образе и мог подсказать нюансы пластики и поведения. Однако известная байка о провале проверки в женском туалете оказалась перевернутой с ног на голову.
Леммон вспоминал, что они с Кёртисом в полном гриме действительно зашли в дамскую комнату студии, поправляли там косметику и разговаривали фальцетом. Посетительницы не обратили на них никакого внимания. После этого актеры пришли к Уайлдеру, и тот посоветовал больше ничего в образах не менять. При этом Леммон сознательно не стремился к абсолютной реалистичности: его Дафна получилась более комичной, что в итоге сработало на общую атмосферу фильма.
Решение снимать в черно-белом формате тоже имело практическую подоплеку. Мэрилин хотела цветную картину, однако первые тесты выявили неприятную проблему: плотный грим Кёртиса и Леммона на цветной пленке придавал их лицам зеленоватый, почти болезненный оттенок. Уайлдер показал результат Монро, и она согласилась на черно-белый вариант. Визуально фильм от этого только выиграл: он стал напоминать одновременно классическую комедию и гангстерские ленты той эпохи, которую пародировал.
Тяжелые будни съемочной площадки
Самая сложная часть производственной истории связана с состоянием Монро. Актриса переживала непростой период, испытывала сильную неуверенность перед камерой и постоянно конфликтовала с собственными представлениями о роли. Во время работы она узнала о беременности. До этого Мэрилин уже пережила потерю ребенка, поэтому относилась к своему состоянию особенно тревожно. В декабре 1958 года, уже после окончания съемок, она снова потеряла ребенка.
При этом рассказ о том, будто непосредственно во время работы над фильмом ее на две недели госпитализировали после смеси алкоголя и снотворного, надежными источниками не подтверждается. Эта история, вероятно, стала результатом смешения разных эпизодов из биографии актрисы и общего драматического фона ее жизни в тот период.
Проблемы с опозданиями и запоминанием текста — вовсе не вымысел. Монро действительно могла надолго задерживать съемочную группу и иногда не могла произнести простейшую реплику. Знаменитое «Это я, Душечка» потребовало, по воспоминаниям участников съемок, 47 дублей. Еще мучительнее давалась сцена, где героиня ищет бурбон: Уайлдер распорядился спрятать подсказку в ящике комода, а затем пришлось разместить текст сразу в нескольких ящиках. Именно такие эпизоды заставляли Кёртиса и Леммона часами ждать в париках, платьях и неудобной обуви.
Популярная история о куриной ножке, которую Кёртис якобы надкусил ровно 42 раза, не находит достаточного подтверждения в надежных источниках. Число стало частью киношного фольклора, но превращать его в установленный факт не стоит. Гораздо достовернее свидетельства о том, что многочисленные дубли действительно раздражали актера: к тридцатой попытке Монро могла наконец сыграть сцену идеально, тогда как его собственная реакция к этому моменту уже становилась механической.
Самая известная фраза Кёртиса о партнерше все же, похоже, была произнесена. Когда его спросили, каково целовать Мэрилин Монро, актер саркастически сравнил это с поцелуем с Гитлером. Реплика десятилетиями подавалась как доказательство настоящей ненависти между актерами. Но сам Кёртис впоследствии объяснял происхождение фразы куда прозаичнее: вопрос показался ему глупым, и он намеренно дал столь же абсурдный ответ.
Отношение Кёртиса к этой истории с годами менялось. В одних интервью он вообще отрицал знаменитую реплику, а в других признавал, что сказал ее именно как неудачную шутку. Поэтому рассказы о том, что он якобы сравнивал всю съемочную площадку с концлагерем и затем специально оправдывался из-за своего еврейского происхождения, лучше оставить в области киношных баек.
Цензура и прокатная судьба
С американской цензурой у картины действительно возникли серьезные проблемы. «В джазе только девушки» вышел без сертификата одобрения Производственного кодекса, что в конце 1950-х еще считалось достаточно смелым шагом. Причиной стали сексуальные намеки, переодевание мужчин в женщин и отдельные эпизоды с Монро. Коммерческий успех картины без печати одобрения стал еще одним ударом по и без того слабеющему кодексу Хейса.
Утверждение о полном запрете фильма во всем Канзасе неточно. Местная комиссия задержала прокат примерно на два месяца и требовала вырезать часть любовной сцены. В Мемфисе фильм сначала отвергли, а затем разрешили показывать только взрослым. Эти ограничения лишь подогрели интерес публики и добавили картине репутации смелого высказывания.
В СССР фильм появился значительно позже, в 1966 году, и получил знакомое название «В джазе только девушки» вместо буквального «Некоторые любят погорячее». Советская версия шла с купюрами: сокращались поцелуи и некоторые реплики с сексуальными намеками. Популярное утверждение о том, что было вырезано ровно 20 минут, установить с достаточной надежностью трудно. Зато успех в СССР хорошо документирован: за первый год картину посмотрели 43,9 миллиона зрителей.
Не находится надежного подтверждения и красивой истории о якобы официальном рабочем названии «Не сегодня, Джозефина!». Эта версия, вероятно, возникла из-за финальной реплики фильма и общего романтического ореола вокруг производства. Но в документах того времени такое название не фигурирует.
Итоги, которые превзошли ожидания
Финал этой сложной истории оказался счастливым. «В джазе только девушки» получил шесть номинаций на «Оскар» и выиграл одну статуэтку: Орри-Келли наградили за костюмы в черно-белом фильме. Картина стоила около 2,9 миллиона долларов, а американская касса оценивается примерно в 25 миллионов. То есть бюджет она отбила не в десять, а примерно в 8,7 раза — впечатляющий результат для фильма, вышедшего без одобрения цензурного кодекса.
Знаменитое «Nobody’s perfect» действительно первоначально было временной репликой: Уайлдер и Даймонд собирались придумать что-нибудь лучше, но так ничего и не нашли. Позднее эта фраза появилась и на могиле режиссера в немного измененном виде: «Я писатель, но, в конце концов, никто не совершенен». В этом совпадении есть особая ирония: фильм, рожденный в хаосе и конфликтах, завершился репликой, ставшей символом принятия несовершенства.
После съемок Уайлдер действительно зарекался снова работать с Монро. На вопрос о новом совместном фильме он отвечал, что посоветовался с врачом и психиатром и понял: он уже «слишком стар и слишком богат, чтобы пройти через это еще раз». Но со временем режиссер стал говорить о Мэрилин значительно теплее и признавал главное: сколько бы неприятностей она ни доставляла на площадке, на экране результат получался великолепным.
Наверное, именно в этом и состоит главный парадокс «В джазе только девушки»: съемки могли доводить участников до отчаяния, а в готовом фильме от всего этого хаоса не осталось практически никаких следов. Легкость, которую зрители ощущают с первых кадров, была выстрадана ценой огромных усилий. И, возможно, именно поэтому картина продолжает восприниматься как одна из самых совершенных комедий в истории кино.