Оглядываясь назад, я понимаю, что Вудсток для многих стал вершиной, сакральным моментом единения, а для меня — просто еще одной строчкой в плотном гастрольном ежедневнике. Мы прилетели на частном вертолете, глядя на море из полумиллиона голов, и я не чувствовал ничего, кроме легкого раздражения от надвигающейся грозы. Все эти разговоры о том, что нас может ударить током на мокрой сцене, вызывали у меня лишь мрачную усмешку. Я тогда подумал: «Ну и отлично, представьте, сколько пластинок мы продадим, если я прямо здесь и сейчас отправлюсь на тот свет». Это был чисто ноттингемский юмор, который мало кто понимал за кулисами.
Но была и другая, куда более приземленная проблема, которая волновала меня гораздо сильнее отсутствия заземления. У нас закончились сигареты. Это была катастрофа вселенского масштаба, поэтому я вызвался идти в народ. Бродить среди зрителей Вудстока в поисках курева — то еще приключение. Первыми, на кого я наткнулся, оказались двое полицейских. Я уже приготовился к худшему, но они, пожав плечами, протянули мне пару косяков, сказав что-то вроде: «Если не можешь это остановить, возглавь». Я не стал вдаваться в подробности и вернулся за сцену настоящим героем с тридцатью самокрутками в кармане. Популярность в коллективе мгновенно взлетела до небес.
Безумный джем и апельсиновый сок
Наше пребывание в Штатах было похоже на бесконечный карнавал, где британцы захватывали власть над рок-сценой. Да, конкуренция среди гитаристов была серьезной, особенно когда речь заходила о Джеффе Беке и Джимми Пейдже, но места под солнцем хватало всем. Это было удивительное время, когда мы чувствовали себя завоевателями, а музыка была нашим главным оружием. В июле 69-го в нью-йоркском Singer Bowl случился эпический джем, который закончился полным безумием. Нас собралось девять человек: я, Бек, Пейдж, Рон Вуд, а также Джон Бонэм, Роберт Плант, Род Стюарт и еще пара музыкантов. Мы играли Jailhouse Rock, и это переросло в нечто настолько дикое, что напоминало оргию под версию The Stripper.
В какой-то момент в меня прилетел стакан апельсинового сока. Позже Джефф Бек взял вину на себя, назвав это дурацкой шуткой, хотя я подозреваю, что это мог быть и Бонэм. Род Стюарт тогда сказал, что это было чертовски невероятно, но для меня хаос только начинался. Бонэма арестовали прямо на сцене, его стаскивали с ударной установки, пока я спешно ретировался. Нахождение трех британских групп в одном месте всегда гарантировало проблемы: драки из-за еды перерастали в настоящие побоища, техники раздевали нас, связывали и оставляли голыми у колонок. Возможно, я вычеркнул из памяти многие детали тех лет, но именно тогда я начал понимать, что слава имеет свою темную, изнаночную сторону.
Вудстокский триумф и ловушка скоростной гитары
Меня прозвали «Капитаном Быстрые Пальцы» и «Самой быстрой гитарой Запада», и это прозвище прилипло намертво после выхода фильма о фестивале. Наша I’m Going Home, написанная за пять минут и вобравшая в себя все блюзовые клише, внезапно стала гимном. Хотя студийная версия с альбома Undead провалилась, магия кино, смонтированного самим Мартином Скорсезе, сделала нас звездами мирового масштаба. Из маленьких прокуренных клубов вроде Klooks Kleek мы шагнули на экраны кинотеатров по всей планете. Это было прекрасное и одновременно пугающее время, когда британские парни пили, глотали таблетки и прожигали жизнь по всей территории США.
Но за ярким фасадом скрывалась изнанка, о которой фанаты даже не догадывались. Постоянное давление звукозаписывающего лейбла превращало творчество в конвейер. За семь лет мы отыграли 27 американских туров — это был рекорд, но он высасывал все соки. Мы возвращались домой, а менеджмент уже забронировал студию и требовал готовые песни. Когда я говорил, что писать в туре невозможно, они приходили в ярость. Первые альбомы давались легко, но затем начался бесконечный марафон: Stonedhenge, Ssssh, Cricklewood Green, Watt. Названия были не такими уж невинными, как казалось прессе. Cricklewood Green, например, отсылало к сорту травки местного драгдилера, а на обложке Stonedhenge красовались кальяны и трубки, но журналисты почему-то предпочитали этого не замечать. В то время как моя белокурая внешность и спортивная фигура вводили наивных репортеров в заблуждение, мы на самом деле курили, употребляли всё подряд и пили так, будто защищали честь Британии.
Паранойя, наркотики и побег от себя
ЛСД, который я попробовал в Сан-Франциско в 68-м, открывал новые горизонты, но успокоительные вперемешку с алкоголем оказались убийственной комбинацией. Я рисковал пополнить ряды тех, кто не дожил до тридцати. Однажды техперсонал поливал меня водой за кулисами, думая, что я умираю. Когда ты фронтмен, все ждут от тебя результата, и это давит неимоверно. Мне хотелось, чтобы от меня отстали, но слава — это ловушка. Мне не нравилось, когда меня узнавали на улицах. Возможно, из-за наркотиков я стал одержим идеей оставаться в тени, меня преследовала паранойя. Роду Стюарту нравилось всеобщее внимание, а меня оно сковывало, потому что я почти всегда был под кайфом.
Гастроли с The Who стали для меня настоящим испытанием. Кит Мун вел себя как обычно: бросал вишневые бомбы в полицейские машины, крушил номера, и я был в ужасе, что копы придут с обыском ко мне. Когда у тебя при себе запрещенные вещества, ты не выбрасываешь телевизоры из окон, а тихо сидишь и кайфуешь. Свода правил о том, как быть рок-звездой, не существовало, и я, честно говоря, немного растерялся. К 1972 году я был сыт по горло. Внутри коллектива начались мелочные склоки, ребята злились, что журналисты хотят говорить только со мной, что на концертах продают футболки с моим лицом, а не с их. Я сказал им: «Ну и занимайтесь этим сами», — и ушел еще до выхода нашего последнего альбома, который иронично назвали Positive Vibrations.
Спасение в компании Джорджа Харрисона и южный рок
Пробуждение от кошмара наступило за ужином с одним нью-йоркским адвокатом, который предлагал мне всё: от кокаина до устранения людей. У меня были лимузины, деньги, дома, но я просыпался совершенно опустошенным. Спасение пришло откуда не ждали: я познакомился с Майлоном Лефевром, и мы записали альбом On The Road To Freedom, смешав мой британский блюз с его южным роком. Майлон был удивительным человеком — его госпел перепевал сам Элвис Пресли, а гонорары он спускал на гоночные машины и героин. Мы оба были измотаны жизнью, но нашли друг друга. Он легко мог зайти в клуб Speakeasy и вернуться со Стивом Уинвудом, Миком Флитвудом и Ронни Вудом, уговорив их играть бесплатно. Так я познакомился с Джорджем Харрисоном.
Это была удивительная дружба. Джордж заходил ко мне в особняк XVII века просто поиграть на слайд-гитаре, и мы могли музицировать до часу ночи. Я был его другом в свободное время, а не приятелем по шоу-бизнесу. Мы писали песни вроде The Bluest Blues, но чаще просто дурачились. Я помню, как он спросил меня об Эрике Клэптоне, и я ответил, что с ним тяжело, потому что он всё время в наркотическом потоке. Это его рассмешило. Мы стали частью местной тусовки в долине Темзы, куда входили Джим Капальди, Джон Лорд и другие, и даже собрали импровизированную группу Pishill, чтобы играть для местных жителей в пабе. Эти моменты, когда мы со Стивом Уинвудом курили в его «Феррари» под проливным дождем, пока у него не отвалились дворники, я вспоминаю с особой теплотой. Хотя он был так обкурен, что хотел остановиться прямо на трассе и искать их, это было настоящим счастьем, а не гонкой за выживание.
Закат в Марбелье и прощание с легендой
Когда Джорджа не стало, я не пошел на похороны. Это слишком угнетает, а после того ужасного нападения с ножом в его доме он так и не оправился. Мы называли это «убийством во Фрайар-парке». В последний раз, когда я его видел, вокруг его территории патрулировали бойцы спецназа, и это было ужасно. Он даже жаловался, что я его бросил, когда я переехал в Марбелью, и чуть не плакал, говоря, что у него остался только Джим Капальди. Но мне нужно было бежать. Я продал всё: особняк в Хук-Энде, памятные вещи с Вудстока, золотые пластинки, гитары. У меня ничего не осталось, потому что расходы превышали доходы, и я чувствовал, что дно близко. В 1989 году я начал играть в клубах за тысячу фунтов за вечер, чтобы просто держаться на плаву.
Я не скучаю по Англии с ее камерами контроля скорости и серостью. На юге Испании хорошая погода и дешевое вино. Многие годы я отказывался играть старые хиты Ten Years After, был груб с публикой, которая хотела услышать Love Like A Man или I’d Love To Change The World. Но с возрастом я понял, что эти песни звучат как старые добрые друзья. Мне надоела вся эта болтовня о «легендарном Элвине Ли», это всё собачья чушь. На самом деле я просто музыкант, не такой уж и ценный. Я по-прежнему играю на гитаре каждый день хотя бы по два часа. Скорость уже не та, пока не выйду на сцену, но тогда всё возвращается. По крайней мере, я больше не гастролирующий музыкальный автомат, а делаю то, что хочу, ублажая себя и свою жену Эви. Упрямство ли это? Не знаю. Но я всегда добивался того, к чему стремился, и теперь, оглядываясь на безумные годы вроде тех, что описаны в истории о преодолении страха, понимаю, что главное — оставаться верным себе.
Меня звали Грэм Элвин Барнс, но мир знал меня как Элвина Ли. Я ушел в марте 2013 года, в возрасте 68 лет, из-за непредвиденных осложнений после простой операции. Я не был легендой, я был просто парнем из Ноттингема, который когда-то играл в Гамбурге на Репербане среди гангстеров, принимал слишком много всего, но искренне любил музыку. И хотя я умер в Испании, мои быстрые пальцы навсегда остались там, на сцене Вудстока, в самом сердце свободы, которую мы так отчаянно пытались поймать.
