Каждый раз, когда пересматриваешь эту картину, удивляешься, как вообще могло сложиться столько случайностей, чтобы на свет появился абсолютный шедевр. Сюжет, который кажется невероятно свежим и дерзким, на самом деле путешествовал через страны и десятилетия, прежде чем обрести свою культовую форму. А за кадром в это время кипели не менее захватывающие страсти, чем на экране, — с упрямыми звездами, творческими муками и решениями, которые сейчас кажутся гениальными, а тогда были чистым экспромтом.
Корни сюжета: от французского водевиля до чикагских гангстеров
Мало кто догадывается, что искрометная история о двух музыкантах, спасающихся от мафии в женском платье, вовсе не была оригинальной выдумкой голливудских сценаристов. В основе лежит немецкая музыкальная комедия «Фанфары любви», вышедшая в 1951 году. Но и она, в свою очередь, лишь переосмыслила одноименный французский фильм аж 1935 года. Получился такой элегантный ремейк на ремейк, где авторы первоисточника честно упомянуты в титрах, но сама история преобразилась до неузнаваемости.
В европейских версиях никакого криминального шлейфа и близко не было. Там всё сводилось к легкомысленному водевилю: двое приятелей натягивали чулки и парики лишь для того, чтобы внедриться в девичий оркестр и беспрепятственно ухаживать за хорошенькими музыкантшами. Ни автоматных очередей, ни бутлегеров, ни зловещих итальянских гангстеров. Американские же сценаристы столкнулись с драматургической дилеммой: как объяснить зрителю, почему герой, уже завоевав сердце возлюбленной, продолжает упорно скрывать свою личность? Ответ нашелся в антураже эпохи Сухого закона и разборок чикагской мафии — именно страх перед пулями, а не просто авантюризм, заставил Джо и Джерри держаться за свои женские образы до самого финала. Так в сценарий ворвались гангстерские погони, автоматы «Томми» и та самая неповторимая стилистика «ревущих двадцатых», которая придала комедии совершенно иной, куда более глубокий и опасный шарм.
Почему фильм остался черно-белым и что скрывало название
К концу пятидесятых цветное кино уже уверенно завоевывало экраны, поэтому решение снимать в черно-белой гамме выглядело осознанным художественным жестом. Дело было вовсе не в экономии или дефиците пленки. Режиссер Билли Уайлдер, известный своим скепсисом по отношению к цвету, считал, что тот попросту «вреден людям» в художественном смысле. Куда важнее для него было передать подлинный дух 1920-х годов и добиться стилистической переклички с классическими гангстерскими боевиками. Монохромная палитра идеально легла на эту задачу, создав ту самую ностальгическую дымку, которую цвет мог бы разрушить излишней яркостью.
Была и сугубо практическая причина, о которой часто вспоминают с улыбкой. Под тяжелым гримом, необходимым для превращения мужчин в дам, Тони Кертис и Джек Леммон на цветной пленке начинали откровенно «зеленить». Эффект получался настолько гротескным, что актеры напоминали не милых девушек из оркестра, а, по меткому выражению очевидцев, «двух отмороженных трансвеститов на прогулке». Ради сохранения иллюзии от цвета решительно отказались.
Отдельного внимания заслуживает и оригинальное название — «Some Like It Hot». В русскоязычном сознании оно часто ассоциируется с фривольным подтекстом, но на самом деле это цитата из старой английской детской песенки об овсяной каше: «Некоторые любят погорячее, некоторые похолоднее, а некоторые — из горшка, девятидневной давности». Такая вот ирония: за, казалось бы, провокационным заголовком скрывалась невинная кулинарная присказка.
Кастинг, который мог пойти иначе
Трудно представить, но роль Душечки — той самой трогательной и наивной певицы Sugar — могла достаться вовсе не Мэрилин Монро. Среди претенденток значились такие иконы стиля, как Одри Хепберн и Элизабет Тейлор. Однако Билли Уайлдер, будучи перфекционистом, счел музыкальные данные обеих див недостаточно убедительными для образа солистки оркестра. Взгляд упал на Мэрилин, которая к тому моменту уже два года не появлялась на экране.
Сама актриса поначалу ответила категорическим отказом. Ей до смерти надоело амплуа глупенькой блондинки, которая к тому же не способна отличить мужчину от женщины. Переубедить звезду смог только ее тогдашний супруг, драматург Артур Миллер, нашедший убийственный аргумент: «Мэрилин, там не только ты не можешь отличить женщин от мужчин». Эта фраза решила дело.
Не менее любопытная ситуация сложилась и с главной мужской парой. Роль Джо — обаятельного саксофониста, превращающегося в Джозефину, — предлагали самому Фрэнку Синатре. Тот попросту проигнорировал предложение, о чем впоследствии не раз публично жалел. Впрочем, Уайлдер, наслышанный о взрывном и капризном нраве зазвездившегося певца, вряд ли сильно расстроился. А Тони Кертис и Джек Леммон, хоть и не сумели стопроцентно убедительно сыграть женщин, справились с куда более сложной задачей — показать мужчин, которые отчаянно пытаются женщинами притворяться. Их игра оказалась настолько органичной, что сотрудницы студии, по слухам, порой принимали загримированных актеров за своих коллег в дамских комнатах.
Кстати, о костюмах: стандартные женские платья на мужских фигурах сидели из рук вон плохо. Поэтому для Кертиса и Леммона наряды шились исключительно по индивидуальным меркам, что добавляло бюджету дополнительных хлопот, но зато обеспечило должный визуальный эффект.
Сорок семь дублей и терпение режиссера
Работа с Мэрилин Монро стала для съемочной группы испытанием, которое сегодня вспоминают с нервным смехом. Актриса пребывала в тяжелейшем эмоциональном состоянии: готовилась к разводу с Миллером, боролась с внутренними демонами и вдобавок оказалась беременна. Это накладывало отпечаток на всё: она хронически опаздывала, запиралась в гримерке, отказываясь выходить на площадку, иногда позволяла себе лишнее с алкоголем, а однажды даже попала в больницу из-за передозировки снотворным. Текст забывался ею с пугающей регулярностью.
Апофеозом стал эпизод с простейшей репликой: «Это я, Душечка». Потребовалось сорок семь дублей, чтобы зафиксировать на пленке эту, казалось бы, элементарную фразу. Билли Уайлдер, чье терпение было поистине титаническим, после завершения съемок поклялся никогда больше не работать с Монро. И слово свое сдержал, резюмировав: «Я слишком стар и слишком богат, чтобы позволять себе подобные неудобства вновь».
Платья, которые обманули эпоху и критиков
Гардероб Душечки вызывал бурю негодования у кинокритиков и одновременно восторг у зрителей. Откровенные, облегающие наряды Мэрилин совершенно не соответствовали довольно консервативной моде 1920-х годов ни по крою, ни по степени смелости. Но Уайлдер и художник по костюмам Орри-Келли (единственный, кто получил за этот фильм «Оскар») преследовали две цели. Во-первых, максимально подчеркнуть сексуальность звезды, сделав ее образ культовым на десятилетия вперед. Во-вторых, хитроумно замаскировать становившуюся все заметнее беременность актрисы. И с обеими задачами наряды справились безупречно, став самостоятельным персонажем картины.
География съемок и прокатная судьба
Хотя по сюжету действие разворачивается в солнечной Флориде, нога съемочной группы не ступала за пределы Калифорнии. Знаменитый отель Seminole-Ritz, где разворачивается львиная доля событий, — это реально существующий отель «Дель Коронадо» на побережье Тихого океана. Лос-Анджелес и Коронадо с их особым светом и атмосферой идеально подошли для создания иллюзии флоридского курорта.
Финансовый успех ленты превзошел все ожидания: при бюджете в 2,5 миллиона долларов она собрала в прокате 25 миллионов чистой выручки, десятикратно окупив затраты. Гонорар Монро составил баснословные по тем временам 300 тысяч долларов плюс 5 процентов от кассовых сборов — сделка, о которой многие актеры могли только мечтать.
Советский зритель познакомился с картиной далеко не сразу. Планировалось, что она выйдет в прокат еще при Хрущеве, но яростным противником выступил Михаил Суслов, питавший стойкую неприязнь к западному кино. Только в 1966 году, спустя два года после отставки Никиты Сергеевича и при содействии Леонида Брежнева, фильм добрался до советских экранов. Права на показ обошлись в 135 тысяч долларов, что по тогдашнему курсу составляло около 54 тысяч рублей. Вопреки опасениям, цензура обошлась с лентой относительно мягко: вырезали лишь несколько откровенных поцелуев и пару разговоров мафии на малопонятные советскому зрителю темы. Самым же заметным вмешательством стала смена названия на то самое, ставшее родным, — «В джазе только девушки». И, пожалуй, это тот редкий случай, когда локализация пошла фильму только на пользу, придав ему дополнительную загадочность и шарм. Забавно, что в то время как в СССР лента шла с аншлагами, в двух американских штатах — Канзасе и Техасе — она оставалась под запретом.
Для советской публики это стало всего лишь вторым фильмом с участием Мэрилин (первым был «Всё о Еве») и единственным, где она играла главную женскую роль. К тому моменту, когда зрители в СССР впервые увидели ее на экране в образе Душечки, самой актрисы уже четыре года как не было в живых — она покоилась на скромном Вествудском кладбище в Лос-Анджелесе.
Финальный аккорд, выгравированный в вечности
Знаменитая финальная реплика «У всех свои недостатки» рождалась в творческих муках несколько месяцев. Сценаристы перебрали десятки вариантов, прежде чем нащупали эту идеальную, ироничную и философскую фразу. Она стала не просто блестящей точкой в истории, но и своеобразным автографом режиссера: сегодня Nobody's Perfect выгравировано на могильной плите самого Билли Уайлдера. Позже он признавался, что был бы не прочь снять продолжение этой истории с открытым финалом, но так и не рискнул — лента и без того получилась слишком смелой для своей пуританской эпохи, и испытывать судьбу во второй раз было бы чересчур дерзко.
Так и вышло, что фильм, собранный из ремейков, снятый вопреки капризам звезд и техническим ограничениям, с финалом, придуманным на грани отчаяния, стал неувядающей классикой, где каждый кадр дышит свободой, юмором и той самой магией, которую невозможно запланировать.
