Есть актеры, о которых говорят «школа», «метод», «техника». А есть явления, которые невозможно разложить на составляющие — они просто случаются на сцене или в кадре, как гроза, как северное сияние. Вот с такими артистами сложнее всего: пытаешься объяснить, в чем секрет, и понимаешь, что слова бессильны. Евгений Евстигнеев был именно таким феноменом. Вроде бы ничего особенного не делает — стоит, смотрит своим знаменитым прищуром, — а оторваться невозможно. Вся сцена держится на нем, даже когда он молчит. И партнеры рядом с ним расцветают, потому что он не тянет одеяло на себя, а создает вокруг особое поле, в котором всем удобно существовать.
Меня всегда поражало это его качество — умение быть центром притяжения, не выпячивая себя. Казалось бы, играет какого-нибудь третьестепенного персонажа, а запоминается именно он. Потому что в каждом, даже самом проходном образе Евстигнеев находил какую-то «вторую сущность» — то, что делало человека живым, объемным, иногда пугающим, иногда смешным, но всегда настоящим. Его лукавство было не актерским приемом, а способом существования в роли: он словно слегка подмигивал зрителю, но делал это так тонко, что магия не разрушалась. Я долго не мог сформулировать, что именно меня так цепляет в его работах, пока не понял: это ощущение абсолютной органики. Ему веришь безоговорочно, даже когда он несет полную чушь с самым серьезным лицом.
Барабанщик, ставший гением
История его прихода в профессию сама по себе похожа на сценарий. Нижегородское детство, рабочая семья — отец-металлист, мать-фрезеровщица. Никаких театральных корней, никаких предпосылок. После школы — техникум, потом завод, работа слесарем. Казалось бы, судьба расписана на десятилетия вперед: смена у станка, дом, семья. Но была у парня одна страсть — джаз. По вечерам он подрабатывал барабанщиком в оркестре при кинотеатре, развлекая публику перед сеансами. И вот однажды в зал зашел директор театрального училища. Увидел этого увлеченного, артистичного парня за ударной установкой — и, что называется, пропал. Предложил учиться на актера. С этого момента жизнь Евстигнеева свернула на совсем другую дорогу.
Дальше был Владимирский драматический театр, а затем — невероятный прыжок: его приняли сразу на третий курс Школы-студии МХАТ. Для человека без профильной подготовки это был случай исключительный. Уже тогда стало понятно, что перед нами не просто талантливый самоучка, а кто-то гораздо более редкий и ценный. Природа щедро наделила его тем, чему невозможно научить, — абсолютным сценическим чутьем, музыкальностью, чувством ритма и той самой органикой, о которой я говорил.
Сто ролей, и ни одной проходной
За свою карьеру Евстигнеев сыграл в кино и на телевидении более сотни ролей. Среди них были совсем крошечные, на пару минут экранного времени, но каждая врезалась в память намертво. Взять хотя бы профессора Плейшнера из «Семнадцати мгновений весны». Сколько там у него сцен? Три-четыре, не больше. А ведь этот образ — один из самых щемящих во всем сериале. Интеллигент, бесконечно далекий от войны, от шпионских игр, от всего этого страшного мира, в который его затянули помимо воли. Его растерянность, извиняющаяся улыбка, нерешительность — все это Евстигнеев сыграл так, что мурашки по коже. Татьяна Лиознова вспоминала: актеру достаточно было задать общее направление, а дальше он начинал импровизировать, добавляя живые, трогательные детали. Служебный, казалось бы, персонаж превращался в настоящую человеческую трагедию.
Эта способность углублять, достраивать образ изнутри была его фирменным почерком. Он не просто произносил текст — он проживал его, пропускал через себя, находил в самых неожиданных местах ту самую «вторую сущность». Поэтому его герои никогда не были плоскими. Даже откровенно карикатурные персонажи получались у него объемными, почти пугающими в своей достоверности.
Роль, которую запретили
Одной из самых важных для самого Евстигнеева стала роль действительного статского советника Пралинского в фильме «Скверный анекдот» по Достоевскому. Картина Александра Алова и Владимира Наумова была снята в жанре зловещего гротеска. Широкоугольная оптика искажала лица, превращая персонажей в гоголевские маски. Пралинский в исполнении Евстигнеева — это либерал на словах и амбициозная пустышка на деле. Он произносит высокие гуманистические речи, но за ними пустота. Такие люди, как писал классик, чаще всего и «выбиваются в люди». Актер придумал для героя изломанную, гротескную пластику, полностью вложился в этот образ. А фильм взяли и запретили.
Студийное начальство увидело в сатире намек на партийную номенклатуру. Разумеется, увидело правильно — и режиссеры, и Евстигнеев вдохновлялись именно ею. Картина пролежала на полке до перестройки, а когда вышла, прошла почти незамеченной. Для актера это был серьезный удар. Он считал Пралинского одной из своих главных работ, а зрители ее практически не увидели. Мне кажется, эта история многое объясняет в его отношении к профессии: он не боялся острых ролей, не уходил от опасных обобщений, даже понимая, чем это может обернуться.
Король, которого боялись
В театре его первой по-настоящему звездной ролью стал Король в «Голом короле» Евгения Шварца. Спектакль, поставленный молодым бунтарским «Современником», произвел эффект разорвавшейся бомбы. В крошечный зал на площади Маяковского было невозможно попасть. Рядом с Евстигнеевым блистали Игорь Кваша, Олег Табаков, Галина Волчек, Нина Дорошина — целое созвездие будущих легенд. Но его Король стоял особняком. Это был не добродушный сказочный «королек», каких привыкли видеть в детских фильмах. Евстигнеев сыграл жесткого, вздорного, опасного самодура. Каждая его выходка вызывала у придворных ужас, который они вынуждены были маскировать преувеличенным восторгом. Это был случайный, мелкий, пошлый субъект, дорвавшийся до власти. Корона набекрень, кураж, вседозволенность — и зрители узнавали в этом портрете очень многих реальных персонажей.
Партийные круги пришли в ярость. Спектакль неоднократно пытались запретить, но судьба хранила его словно по волшебству: только очередной чиновник подписывал приказ о снятии, как его самого снимали с должности. К сожалению, сохранить шедевр для потомков не удосужились — в архивах остался лишь шестиминутный фрагмент, записанный значительно позже для телевизионного обозрения.
Дынин, которого не хотели снимать
Когда Элем Климов задумал свой дебютный фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен», он сразу видел в роли начальника пионерского лагеря товарища Дынина именно Евстигнеева. Климов был преданным зрителем «Современника» и знал возможности актера досконально. Но студийное начальство уперлось: Евстигнеев казался им непредсказуемым, от него можно было ждать какой-нибудь опасной крамолы. Предлагали Михаила Пуговкина — проверенного мастера играть смешных деятельных дураков. Климов тогда поставил вопрос ребром: «Кто угодно, только не Евстигнеев? Тогда кто угодно, только не я!» Начальство опешило и сдалось. А посмотрев готовый фильм, пожалело: в фанатично увлеченном кукурузой Дынине они разглядели портрет самого Хрущева.
Евстигнеев играл эту роль на удивление серьезно. Его Дынин произносил идиотские фразы с такой бронзовой весомостью, что становилось не по себе. Это была убежденность типового советского функционера: все на свете, включая детскую радость, должно быть строго регламентировано. Дети — потенциальные нарушители порядка. Им нужны граммы, дисциплина, распорядок. Это даже не осторожный рязановский Огурцов — это настоящий советский Держиморда. К счастью, намек увидели все, кроме самого Хрущева. Генсек посмеялся и картину одобрил.
Когда молчание сильнее слов
У этого феноменального таланта была одна уязвимость — слабая память. Евстигнеев трудно учил текст и легко его забывал. Но даже из этой беды он умел извлекать нечто гениальное. Легендарный случай произошел на спектакле «На дне», где актер играл Сатина. Обычно эту роль исполняли пафосно, видели в «благородном бродяге» буревестника социальных штормов. Евстигнеев пошел другим путем: его монолог «Человек — это звучит гордо!» звучал буднично, с папироской в зубах, как горькое размышление об униженных и оскорбленных. Но монолог был длинным, и актер постоянно его сокращал — просто не мог запомнить целиком.
И вот на спектакль пришел Анджей Вайда. Галина Волчек умоляла Евстигнеева подучить текст, чтобы не опозориться перед великим режиссером. Но на сцене от волнения память отключилась полностью. Актер начал монолог — и замолчал. Пауза тянулась бесконечно. Он теребил папироску, молчал, пока память не подсказала ему самую последнюю строчку. «Человек — это звучит гордо!» — произнес он, махнул рукой, плюнул и снова горестно замолчал. Волчек с ужасом взглянула на Вайду. Тот утирал слезы: «К чему слова, если артист так играет!»
Был и другой случай, когда забытый текст обернулся импровизацией, достойной Шекспира. Евстигнеев играл вельможу и должен был произнести монолог о дворцовых интригах. В критический момент он понял, что в голове пусто. Не растерялся — и прямо на сцене сочинил белый стих, да так величественно и веско, что публика поразилась глубине высказывания: «Ну вот и все... Все то, что быть могло, — случилось. И то, чему случиться не пришлось, — увы, не разыгралось... Так что ж теперь гадать нам на кофейной гуще? Пойдемте в сад, посмотрим на закат!» Зрители были уверены, что это авторский текст.
Роли, которые стали исповедью
В «Зимнем вечере в Гаграх» Карена Шахназарова Евстигнеев сыграл некогда знаменитого, а теперь всеми забытого танцора-чечеточника Алексея Беглова. Роль эта оказалась для него глубоко личной, почти исповедальной. Он сам в юности играл в джазе, жил этими ритмами. Прочитав сценарий, актер твердо заявил: «Это — мое!» Для человека, перенесшего два инфаркта, роль была технически очень трудной. Но Евстигнеев не щадил себя — брал уроки степа у известного танцора Владимира Кирсанова, учился не столько механике чечетки, сколько ее органике, ее ликующему ощущению «все могу!», ее импровизационному азарту. И потом мог так же азартно объяснять герою Панкратова-Черного, что такое настоящий кураж.
А вершиной его позднего творчества стал профессор Преображенский в «Собачьем сердце» Владимира Бортко. На роль пробовались такие мастера, как Владислав Стржельчик, Михаил Ульянов, Юрий Яковлев, Леонид Броневой. Худсовет склонялся к Броневому, и Бортко уже почти согласился. Но ассистентка предложила попробовать Евстигнеева. И все сразу встало на свои места. Евстигнеев сыграл интеллигента высочайшей «чеховской» пробы, но при этом характер внутренне сильный, твердо убежденный в своих принципах. Критики потом писали: он не просто сыграл Преображенского — он им стал.
Для актера это была пора жестокого потрясения. Его театральный дом МХАТ раскололся на два враждующих лагеря. Измотанный съемками Евстигнеев попросил Олега Ефремова не занимать его в репертуаре так плотно, а в ответ услышал предложение уйти на пенсию. Мол, без жесткой дисциплины такой театр не удержать. Человек, недавно перенесший инфаркт, чувствовал себя выброшенным на обочину. И тут возник Преображенский. Супруга актера Ирина Цывина вспоминала, как он оживал на глазах, как снова загорелись его глаза. Эта роль стала финальным аккордом, зафиксировавшим его статус абсолютного гения советского экрана.
Смех сквозь слезы
Евстигнеев славился способностью доводить коллег до смеховой истерики. Его импровизации и оговорки вошли в театральные легенды. В спектакле «Декабристы» Олег Ефремов, игравший Николая I, должен был веско заявить: «Я в ответе за всё и за всех!» Но усталый актер оговорился: «Я в ответе за всё и за свет!» Евстигнеев не растерялся — церемонно поклонился и добавил: «Ну тогда уж и за воду, и за газ, ваше величество!» Придворных затрясло, но не от страха.
В революционном спектакле «Большевики» Евстигнеев играл наркома Луначарского. По сюжету он выходил к соратникам с тревожной вестью: «У Ленина лоб желтый, восковой...» Но однажды со сцены прозвучало совсем другое слово. Сидящие за столами партийцы зарыдали, но не от горя.
Эльдар Рязанов, снявший Евстигнеева во множестве своих фильмов, говорил о нем как об актере феноменальной интуиции, которому подвластны любые жанры — от драмы до буффонады. И он был прав: Евстигнеев мог сыграть мыслителя и идиота, ученого и дурака, и всюду был правдив, всюду убедителен. Мне кажется, именно в этой универсальности и заключалась его магия — он не приспосабливался к жанру, он просто был живым человеком в любых предлагаемых обстоятельствах. А это, пожалуй, самое трудное, что есть в актерской профессии.