Есть судьбы, которые невозможно осмыслить линейно — только кругами, возвращениями, повторениями пройденного на новом витке. История Александра Вертинского из тех, что заставляют задуматься о природе славы, цене ностальгии и удивительной способности человека заново отстраивать себя после каждого крушения эпохи. Когда я размышляю о его пути, меня не покидает ощущение, что вся его жизнь — одно большое путешествие, в котором географические перемещения значили куда меньше, чем внутренняя потребность вернуться к самому себе.
Его дочь Анастасия Вертинская однажды вспоминала, как родители пришли в гости к Анне Ахматовой, и Александр Николаевич показал ей свои стихи. Ахматова что-то похвалила, а что-то раскритиковала. Лидия Вертинская потом признавалась, что едва сдерживалась, чтобы не вцепиться ей в глаза — настолько немыслимой казалась сама мысль о критике стихов её мужа. В этой реакции многое объясняется: для близких Вертинский был не просто артистом, а явлением, существующим вне привычных координат оценки.
Меня всегда занимал вопрос: почему человек, достигший колоссальной славы в дореволюционной России, вдруг оставляет всё и уезжает в неизвестность? Ведь биография Вертинского действительно распадается на три неравные части — оглушительный успех до революции, четверть века эмиграции и позднее возвращение, обернувшееся третьим актом признания. И если первые два периода худо-бедно поддаются логике, то третий — самый сложный для понимания.
Раннее сиротство как точка отсчёта
Вертинский очень рано лишился родителей. Эта неприкаянность, отсутствие тёплого семейного тыла, во многом определили его дальнейшую жизнь. Он ушёл из дома от тёток, которые обращались с ним жестоко, бросил школу и начал скитаться. Перебивался случайными заработками, писал маленькие новеллы в газеты, голодал, мыкался по углам. Денег это почти не приносило, но давало другое — ощущение самостоятельности, пусть и вынужденной. Он пытался прорваться на сцену, хотя имел явный дефект речи — не выговаривал букву «р». Казалось бы, для эстрады это приговор, но именно этот недостаток позже стал частью его неповторимой манеры.
В Москве ему помогли попасть в театр Арцыбушевой — не без участия актрисы Веры Холодной, с которой его связывала дружба. Никакого романа между ними, вопреки досужим домыслам, не было. Но именно с этого театра началось восхождение. Вертинский придумал образ, которого на русской эстраде не существовало — костюм Пьеро, итало-французская маска, трагическая и ироничная одновременно. Его песни назывались ариетками — это были не развесёлые куплеты, а печальные, изломанные миниатюры, исполненные с особой, ни на кого не похожей интонацией. Слава пришла стремительно и оглушительно.
И вот тут возникает главный парадокс: человек, шедший к признанию всю юность, вдруг оставляет его. Почему? В мемуарах «Дорогой длинною» Вертинский сам признаётся, что не знает, зачем эмигрировал. Ему было двадцать лет. Возможно, дело в религиозности — ему тяжело было наблюдать разрушение храмов. Возможно, шокировало убийство царской семьи. Это лишь предположения, но важно другое: не ответив на вопрос «почему уехал», невозможно понять, почему он так отчаянно стремился вернуться.
Вторая слава: русский шансонье в изгнании
В Европе Вертинский быстро понял, что образ Пьеро там не сработает — слишком специфичен, слишком привязан к русскому контексту. Он сменил сценическое обличье: цилиндр, фрак, бабочка. Так родился русский шансонье — элегантный, ироничный, но с той же пронзительной интонацией. Двадцать пять лет эмиграции он выступал исключительно перед русскоязычной публикой, хотя знал английский, французский и частично немецкий. Это было принципиально: его искусство существовало только в пространстве русского языка и русской души.
Именно в эмиграции ностальгия стала его главной музой. У Блока была Прекрасная незнакомка, у Петрарки — Лаура, а у Вертинского женской музы в классическом смысле не было. Его вдохновляла тоска по России — всеобъемлющая, почти физическая. Как Набоков, вспоминавший каждую травинку в родовой усадьбе, Вертинский пел о том, что потерял. В репертуаре появилось множество песен о родине, и именно они находили самый сильный отклик у слушателей.
Конечно, в его жизни были женщины, которых он обожествлял, с которыми его связывали романы или глубокая дружба. Но ни одна из них не стала тем, чем стала для него Россия — недостижимым идеалом, предметом вечной тоски и творческого напряжения.
Он несколько раз подавал прошения советскому правительству о возвращении — в двадцатые, в тридцатые годы. И каждый раз получал отказ. Но не сдавался, продолжал писать письма. Наконец, во время войны, в 1943 году, разрешение было получено. Помогло советское посольство. К тому моменту ему, уже большому артисту, становилось тяжело выступать в ресторанах — не тот масштаб, не та сцена. Поэтому разрешение вернуться и стоять на большой сцене он воспринял как колоссальную благодарность судьбы.
Третья слава: разрешённо-запрещённый певец
В Советском Союзе Вертинский оказался в странном положении — разрешённо-запрещённого артиста. Его пластинки не издавались, стихи не печатались, в газетах о нём не писали. Он с горечью замечал, что когда в СССР приехал Ив Монтан, его песни передавали по радио, выпускали пластинки, а ему, Вертинскому, в публикациях отказывали. Репертуар подвергался жесточайшей цензуре. Но при этом стоило в каком-нибудь городе появиться его афише — а вешать её разрешали только на здании, где он выступал, — как билеты разбирали за несколько часов. Люди стояли, сидели, лежали на ступеньках, лишь бы попасть на концерт.
Он очень много гастролировал. И давал огромное количество благотворительных концертов — не по разнарядке, а по велению сердца. Пел в домах престарелых, в домах инвалидов, участвовал в сборе средств для семей, потерявших кормильца. На передовую во время войны не ездил, но в тылу выступал бесконечно. Как всякий русский интеллигент, он считал это своим моральным долгом. Кроме того, его, вероятно, не оставляло чувство вины за эмиграцию — он должен был искупить её служением людям.
Люди помнили его ещё по дореволюционным временам. Многие крутили детям его самодельные пластинки «на рёбрах» — записи на рентгеновских снимках. Вертинский всю жизнь переживал, что уйдёт, и не останется никаких записей. Сегодня его дочь кропотливо занимается реставрацией редких песен, создаёт сайт, где можно услышать то, что не стало хитами, но сохранило уникальность его дара.
Кино и Сталинская премия
Вернувшись в СССР, Вертинский снова начал сниматься в кино. Самой значительной работой стала роль кардинала в фильме «Заговор обречённых» — роль отрицательная, но именно за неё он получил Сталинскую премию. Этот факт наполнял его гордостью: значок лауреата он носил даже дома, поверх халата. В этом жесте много трогательного — человек, прошедший через эмиграцию и непризнание, наконец получил официальное подтверждение своей значимости.
Гастрольный график был изнурительным. Летом — Ташкент, зимой — сибирские города. Он то мёрз, то задыхался от жары. Никакой фонограммы — только живой голос, порой даже без микрофона. Он не берёг себя. Продолжал курить, не мог бросить. Всё это, вероятно, и сократило его жизнь. Но он был трудоголиком — как, по мнению дочери, всякий настоящий русский интеллигент. Таким был Пастернак, таким был Набоков. Ему важно было показывать людям своё творчество, получать живую реакцию. И, конечно, нужно было зарабатывать — дома ждали молодая жена, дети, тёща.
Он понимал, что старше супруги и уйдёт раньше. Поэтому старался обеспечить семью, чтобы их жизнь не была такой бродячей, как у него. При этом он не хотел, чтобы дочери становились актрисами — считал эту профессию слишком тяжёлой, с бесконечными гастролями и съёмками. Но именно этот труд был его любимым.
Дом, семья и редкие минуты покоя
Когда отец возвращался в Москву после долгих месяцев гастролей, это всегда был огромный праздник. Все готовились, дочери старались не огорчать его двойками, а бабушка закупала продукты. Она была фантастической кулинаркой: знала сибирскую кухню, освоила китайскую — сказалась жизнь в Шанхае, где семью застала японская оккупация. А поскольку её муж был грузином, лобио и сациви тоже получались отлично. В доме квасили капусту, солили огурцы — хозяйство было большое, настоящее.
Первые два года после возвращения семья жила в гостинице «Метрополь», ожидая жилья. Потом Вертинский выбрал квартиру на Тверской — около ста метров, что по тем временам считалось отличной жилплощадью. А за два года до смерти приобрёл дачу на станции Отдых по Казанской железной дороге — большой участок и старый дом. Он был счастлив, что у него есть своя земля на родине. К сожалению, всё это пришло слишком поздно.
Сравнивая фотографии — свадебную, сделанную в Шанхае, и более поздние, — я вижу двух разных людей. Работа на износ изменила его внешне. Но он никогда не жалел о возвращении. Об этом не было даже речи. Он был счастлив, что вернулся на родину. После концертов к нему приходили люди, которые знали его когда-то, у которых были родственники в эмиграции. Публика была очень разнообразной. Однажды Анастасия Вертинская убиралась на его могиле на Новодевичьем кладбище, и к ней подошла женщина, признавшаяся, что не пропускала ни одного московского концерта её отца. Оказалось, она была секретарём у высокопоставленного начальника КГБ. Попасть на концерт Вертинского в то время действительно было чудом.
Любовь как абсолют
История Лидии Вертинской не менее удивительна. Она была любимой дочкой своего отца, но он рано умер. Бабушка-сибирячка из староверов требовала от неё подчинения, трудолюбия, умения выполнять любую работу по дому. А Лида любила сидеть где-нибудь в уголке и читать романы Айрис Мердок. Она была романтична и верила в чудо. Бабушка рассказывала, что мама могла сидеть в кресле и, съев банан, бросить шкурку за спинку — не из неаккуратности, а потому что была настолько поглощена захватывающей историей, что не замечала ничего вокруг.
И вот эта романтическая девушка встретила человека, который пел про тропические острова, далёкие берега, бананово-лимонный Сингапур. С первого момента, как она попала на его концерт, она влюбилась — не только в мужчину, но в сказочный персонаж, волшебный образ. Когда он женился на ней и позвал в Россию, она не колебалась ни секунды. Ради него она готова была на всё. Если Сашенька что-то сказал — значит, так и правильно.
Вертинский посвятил ей стихотворение: «Она у меня как иконка — / Навсегда. Навсегда. / И похожа она на орленка, / Выпавшего из гнезда». Он понимал, что мама — птица вольная. И не важно, что она не умела печь пирожки и вести хозяйство. Важно, что она была его любовью. Однажды, когда бабушка заболела, Лидии пришлось запечь мясо. Она его сожгла, но положила на тарелку и привезла мужу на столике на колёсиках: «Сашенька, у меня ничего не получилось». Он ответил: «Лилечка, дорогая, не расстраивайся, я обожаю мясные сухарики». Он никогда в жизни её не ругал.
Для дочерей он тоже был абсолютным счастьем. Годы скитаний не озлобили его, не сделали беспардонным или наглым. Он сохранил интеллигентность, был невероятно щедрым и добрым. О дочерях говорил с бесконечным юмором, придумывал для них «сериал» про кота Клафердона, который жил в Елисеевском гастрономе и работал в мясном отделе. Кот проворовался, его перевели в другой отдел, потом проработали на собрании, взяли на поруки — все советские манипуляции с ним произвели. И дети свято верили в этого персонажа.
Наследие и память
Сегодня интерес к Вертинскому возобновился. О нём помнят, слушают, ставят спектакли. Для его дочери сейчас важно сохранение песен, рукописей, переиздание книги «Дорогой длинною». Она благодарна создателям спектакля «Вертинский» — Нине Чусовой и Александру Домогарову. Ошибка многих артистов, обращающихся к образу Вертинского, — подражание. Они наносят грим Пьеро, надевают его костюм и начинают заламывать руки. А Вертинский никогда никаких рук не заламывал. Если в песне был один жест, то он был абсолютно точным и запоминался. Все говорили: «Какие руки!» Он был по эстетике своей минималистом. Декадентство, Серебряный век сформировали его.
Александр Домогаров, по мнению Анастасии Вертинской, пусть по-своему, но проживает эту биографию очень близко к сердцу. Он не подражает Вертинскому, а пропускает его песни через свою индивидуальность. Это большой артист колоссального таланта. Главное, что им удалось создать образ человека, который любил родину, тосковал без родины и мечтал вернуться. Однажды в эмиграции Вертинский сказал одному человеку, что больше не подаст ему руки — за то, что тот плохо говорил о России. В этом поступке весь он. Жизнь Александра Вертинского — это путешествие из России в Россию.
После ухода отца семье было непросто материально. Анастасия в двенадцать лет ещё не понимала этого, но с пятнадцати начала работать и все деньги, заработанные в кино, отдавала маме. Лидия Вертинская больше не вышла замуж. С ней нельзя было говорить на эту тему категорически. Ухаживали, кто-то звонил, но она всегда отвечала: «Я знаю, что на свете есть много мужчин, которые могли бы доставлять мне любовное удовольствие. Но кто мне утром поцелует руку?» Она хранила его память, долгое время жила в мыслях с ним. Когда уходила из жизни, ей поставили песню отца — это было последнее, что она услышала. Пятнадцать лет она прожила с ним, как сама говорила, как у Христа за пазухой. И нашла себя тоже благодаря ему.