Порой я думаю, что настоящая жизнь начинается не с первого выхода на сцену, а с того момента, когда ты перестаёшь играть роли и становишься самой собой. Мой путь к этой простой истине занял без малого восемь десятилетий, и сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, насколько извилистой была дорога к тихой аллее провинциального парка и палисаднику с золотыми шарами.
В детстве меня захватила стихия танца. Помню, как тётя Шура сердилась на маму за то, что та решила отдать меня в балетную школу. Сама тётушка жила в небольшом городке, в квартире на первом этаже, где под окнами каждое лето распускались мои любимые цветы. Она вставала затемно, чтобы испечь для меня тонкие блинчики со сметаной и сварить овсяную кашу. Эти моменты стали теми тёплыми угольками, которые согревали меня всю последующую жизнь. Но балет не терпит сантиментов — ежедневные занятия у станка, строгий режим и бесконечные репетиции быстро вытеснили редкие поездки к тёте.
Уже в училище я взяла себе второе имя — Августина. Оно звучало торжественно и подходило для афиш гораздо больше, чем простое Анастасия. После выпуска меня приняли в столичный театр, где я служила в кордебалете. Сцена стала моим настоящим домом, а закулисные интриги и аплодисменты — привычной средой обитания. Однако личная жизнь складывалась совсем не так гладко, как балетные партии. Гастроли по всей стране, переезды из гостиницы в гостиницу, изнурительные спектакли не оставляли ни сил, ни времени на построение настоящей семьи. Романы вспыхивали и гасли, как софиты после поклонов, не принося желанного постоянства.
Позже, когда возраст уже не позволял танцевать в основном составе, я перешла в хореографическую труппу, колесившую с концертами. Именно там судьба свела меня с Александром — официальным мужем, с которым мы были красивой парой и на подмостках, и в быту. Увы, детей я к тому времени иметь уже не могла, да и он, будучи во втором браке, не стремился к пополнению. Шесть лет пролетели как одно мгновение, наполненное общей работой и кажущимся счастьем. Но стоило мне окончательно покинуть труппу, как наш союз рассыпался. Александр быстро нашёл себе новую, более молодую партнёршу. Тогда я в сердцах сказала маме, что больше никогда не выйду замуж. Мать, будучи исполнительницей романсов и женщиной свободных взглядов, лишь утешала меня тем, что творческим людям проще жить без обязательств. Хотя в глубине души я чувствовала обиду — мне казалось, что она всегда была слишком поглощена собственной карьерой, чтобы по-настоящему разделить мою боль.
Когда становилось особенно тоскливо, я спасалась преподаванием в студиях классического танца. Работа с учениками возвращала ощущение нужности, а летние каникулы неизменно дарили встречу с тётей Шурой. Она была единственным человеком, кто принимал меня с абсолютной, безусловной любовью. «Имей в виду: моя квартира тебе достанется», — не раз повторяла она, словно предчувствуя, что именно этот уголок станет моим пристанищем. Так и вышло. Когда тётушки не стало, её ветхое жильё снесли, выдав взамен однокомнатную квартиру в новостройке на окраине. Я продала ту безликую бетонную коробку и на вырученные деньги приобрела старую двухкомнатную квартирку в самом центре — рядом с рынком, поликлиникой и старым парком, в том самом районе, где когда-то стоял дом моего детства.
Поначалу я сдавала эту квартиру, продолжая крутиться в столичной круговерти. Но когда не стало мамы, столица окончательно опустела для меня. Я организовала косметический ремонт, переехала и начала новую жизнь на солнечной стороне. Соседи быстро окрестили меня «балериной» — осанка, гладко зачёсанные волосы, собранные в кичку с блестящей гребёнкой, нарядные платья и обувь на каблучке выдавали многолетнюю выучку. Помню, как старушки на скамейках шушукались, что я донашиваю сценические наряды, удивляясь обилию шёлка, кружев и шляп. А меня это лишь забавляло. Я наняла помощницу Ниночку — женщину лет шестидесяти, которая следила за чистотой, закупала продукты, оплачивала счета и ухаживала за моим крошечным палисадником. Именно там, под окнами, я посадила золотые шары — точь-в-точь как у тёти Шуры.
Мой образ жизни многие считали чудачеством, но со временем к нему привыкли. Нина рассказывала любопытным, что я ем мало, но качественно, каждое утро начинаю с гимнастики и прохожу по парку не меньше пяти километров. А самым удивительным открытием для местных кумушек стало появление в моей жизни мужчин. В маленьком городке все знают всех, и вскоре выяснилось, что Иван Николаевич, отставной офицер семидесяти пяти лет, и его приятель Алексей Петрович, учитель музыки, оба вдовцы, познакомились со мной в библиотеке на лекции по истории балета. С тех пор мы стали неразлучны. Я называла их «мальчиками», и каждую прогулку мы начинали с неизменного приветствия: «Ну что, начнём нашу тренировку? Вперёд, сегодня отличная погода!». Мужчины восхищались моей физической формой, слушали рассказы о гастролях и судьбах артистов, наслаждались общением. Сначала они немного соперничали, но, видя моё ровное и тёплое отношение к обоим, быстро успокоились и стали верными друзьями.
Наблюдая за нашими променадами, даже те самые старушки у подъезда, что поначалу хихикали и осуждающе перешёптывались, вскоре поднялись со скамеек и тоже начали регулярно выходить на прогулки. Это ли не маленькая победа? Но самым дорогим временем для меня оставались тихие летние вечера, когда солнце уже клонилось к закату, озаряя оранжевым светом мой палисадник. Я выносила скамеечку, садилась среди цветов и подставляла лицо уходящим тёплым лучам. В эти минуты мне казалось, что я слышу далёкий голос тёти Шуры: «Ты у меня одна на свете, и как дочь мне родная». На расспросы о том, не скучаю ли я по столичному блеску, я всегда отвечала, что праздника в моей жизни было с лихвой, а с возрастом хочется совсем иного — спокойствия, свежего воздуха и возможности просто жить.
По церковным датам я обязательно навещала городской погост, где нашла последний приют моя тётя. Приносила маленький блинчик или сырник, крошила его птицам и шептала слова благодарности за любовь, за кров и за те самые золотые шары, что стали символом моего возвращения к истокам. Кстати, о возвращении: выбирая фундамент для новой жизни, я невольно провела параллель с тем, как надёжный фундамент для забора требует продуманной замены старых опор на новые, так и мне пришлось отказаться от иллюзорной столичной стабильности в пользу прочных, хотя и скромных, опор провинциального быта.
Я прожила почти сто лет, лишь немного не дотянув до своего августовского дня рождения. Ушла тихо, упав у любимой клумбы под окнами. Соседи, многие из которых уже и не помнили толком моей истории, говорили: «Надо же, столько лет прожить. Везучая». Но я бы сказала иначе: мне повезло не в долголетии, а в том, что я успела вернуться к себе настоящей. Московскую квартиру я продала ещё при жизни, потратив средства на врачей, санатории и поездки. А единственной семьёй, с которой было тепло и спокойно, стала Нина и её близкие. Дочь Нины унаследовала мою квартирку, а в их доме ещё долго хранились альбомы с фотографиями, где я, юная и лёгкая, стою в балетной пачке, и эти снимки восхищали уже внучек моей верной помощницы.
Оглядываясь назад, я понимаю, что сцена подарила мне целый мир, но настоящее счастье ждало не в свете софитов, а в тени старого парка, в окружении простых и преданных сердец. Жизнь артиста — это вечный поиск красоты, и я нашла её там, где меньше всего ожидала: в обыденности, наполненной благодарностью и покоем.