Пять месяцев, пятьдесят пять концертов и полные стадионы под открытым небом — тур Victory стал для меня одним из самых противоречивых периодов в жизни. С одной стороны, это была возможность снова оказаться рядом с братьями, почувствовать ту самую энергию, которая когда-то сделала нас Jackson 5. С другой — внутренний конфликт, который не отпускал с самого первого дня подготовки.
Решение участвовать в этом туре далось мне непросто. Я сопротивлялся до последнего, потому что интуиция подсказывала: мудрее было бы остаться в стороне. Но братья настаивали, и я уступил — ради них, ради нашей общей истории. А раз уж взялся за дело, решил, что вложу в него всего себя без остатка. И всё же осадок не исчезал.
Возвращение к истокам и тень недовольства
Было по-настоящему тепло снова делить сцену с братьями. Джермейн вернулся в состав, и мы вновь оказались все вместе — как в те времена, когда только начинали свой путь. Популярность била все прежние рекорды, а масштаб выступлений превосходил всё, что мы делали раньше как группа. Огромные арены, десятки тысяч людей, общая волна — казалось бы, что ещё нужно для счастья?
Но меня не покидало чувство, что шоу могло быть другим. Я мечтал создать нечто такое, от чего у зрителей перехватило бы дыхание, что заставило бы их воскликнуть: «Вау!» Реакция публики действительно была потрясающей, фанаты отдавались каждому моменту, однако внутреннего удовлетворения я не испытывал. Мне не хватило времени довести постановку до того уровня, который я считал единственно приемлемым.
Особенно остро это ощущалось в номере «Билли Джин». Я видел его совершенно иначе — более глубоким, более выразительным. Освещение казалось мне неудачным, а хореографы, которых навязали представители лейбла, ни разу не позволили мне выстроить номер так, как я чувствовал. Приходилось сжимать зубы и принимать то, что есть, хотя внутри всё кипело.
Момент истины на краю сцены
Случались вечера, когда перед выходом меня накрывали проблемы — деловые или личные, уже не важно. В голове крутилось: «Я не знаю, как справлюсь. Я не выдержу это шоу. Не смогу выступать в таком состоянии». Казалось, силы на исходе, а внутри — только пустота и тревога.
Но стоило сделать шаг к краю сцены — и всё менялось. Раздавался первый удар ритма, луч прожектора выхватывал меня из темноты, и проблемы растворялись без следа. Это происходило бессчётное количество раз. Волнение от выступления захватывало целиком, будто сама Вселенная шептала: «Да, ты сможешь. Просто подожди. Дождись первого звука. Дождись, пока увидишь первые ряды».
Пульс начинал отдаваться в позвоночнике, вибрация проходила через всё тело, и я почти терял контроль. Музыканты порой недоумевали: «Что он делает?» — и начинали импровизировать, подстраиваясь под мои движения. В такие моменты весь график исполнения летел к чертям. Я останавливался, начинал с нуля и делал совершенно другое. Песня сама уводила в новом направлении.
Энергия толпы как землетрясение
Во время тура Victory был фрагмент, где я исполнял скэт — ритмичные звуки без слов. Зрители всегда повторяли за мной. Я выкрикивал: «Да-де-да-де», — и весь зал отвечал тем же. Стоило мне подпрыгнуть на месте, как тысячи ног начинали топать в унисон. Этот гул напоминал настоящее землетрясение.
Ощущение единения с целым стадионом — нечто невероятное. Ты видишь перед собой малышей, подростков, людей среднего возраста, бабушек и дедушек. Все раскачиваются с поднятыми руками, все поют. Просишь включить фонарики — и зал озаряется сотнями огней. Говоришь: «Возьмитесь за руки», — и люди берутся. Командуешь: «Встаньте» или «Хлопайте» — и они делают это с радостью. Они ловят кайф, они на твоей волне и готовы следовать за каждым движением.
Это величайшее чувство в мире. Люди разных возрастов и цветов кожи, объединённые музыкой, — зрелище, от которого перехватывает дыхание. В такие моменты я обращался к залу: «Оглянитесь вокруг. Посмотрите на себя». А про себя добавлял: «Смотри. Оглянись. Это ты сделал». Осознание этого наполняло гордостью и благодарностью. Прекрасные, очень сильные моменты.
Быть человеком, которого считают иллюзией
Тур Victory дал мне первый шанс увидеть реальных поклонников за два года, прошедших с выхода «Триллера». Реакция людей порой ставила в тупик. Кто-то случайно сталкивался со мной в коридоре и не верил глазам: «Нет, это не может быть он. Что ему здесь делать?» Подобные слова сбивали с толку. Я задавался вопросом: «Почему нет? Я же живой человек, я нахожусь где-то на земле в данный момент времени. Почему бы мне не быть здесь?»
Но некоторые фанаты воспринимают тебя почти как иллюзию, символ, чудо — нечто, чего не существует в реальности. Они видят настоящего меня и недоумевают, почему я не внутри их головы. Бывали случаи, когда меня на полном серьёзе спрашивали, хожу ли я в туалет. Такие вещи смущают. Смущают люди, которые не могут осознать, что я такой же человек из плоти и костей, просто потому что вызываю у них неземной восторг. Ходячее чудо — так они меня видят.
Хотя, если честно, я могу это понять. Наверное, я испытывал бы нечто похожее, если бы встретил Уолта Диснея или Чарли Чаплина.
Шалости, страхи и неожиданные приключения
Открывали тур в Канзас-Сити. В первый вечер мы вышли прогуляться вдоль бассейна отеля, и Фрэнк Дилео потерял равновесие и упал в воду. Люди вокруг пришли в восторг. Кто-то из нас смутился, но я смеялся. Фрэнк не пострадал, просто выглядел крайне удивлённым.
Потом мы перепрыгнули через невысокую стену, огораживающую территорию, и оказались на улице без охраны. Прохожие, казалось, не могли поверить, что это мы. Разве стали бы те самые «мы» так просто разгуливать по улице? Люди обходили нас стороной, словно мы были миражами в пустыне.
Вернувшись в отель, мы рассказали о нашем маленьком приключении главе службы безопасности Биллу Брэю. Он занимал этот пост ещё с тех пор, как я был ребёнком. Билл только качал головой и смеялся. Он невероятно заботлив и профессионален, но при этом не параноик и не тревожится по пустякам. Этот человек повсюду сопровождает меня, иногда оставаясь единственным спутником в коротких поездках.
Свой день без Билла я уже не представляю. Он тёплый, весёлый, жизнелюбивый — по-настоящему замечательный человек.
В Вашингтоне мы с Фрэнком Дилео сидели на балконе отеля. Фрэнк — тот ещё шутник, и мы дурачились. Я начал вытаскивать из его карманов стодолларовые купюры и бросать их прохожим вниз. Это чуть не вызвало давку. Дилео пытался меня остановить, но мы оба хохотали.
Та выходка напомнила мне шалости, которые мы с братьями устраивали во время прошлых гастролей. Но Фрэнк — менеджер до мозга костей: он тут же отправил охранников вниз искать в кустах затерявшиеся деньги.
В Джексонвилле местная полиция чуть не угробила нас в ДТП, хотя нужно было проехать всего четыре квартала от отеля до стадиона. Что ж, это немного нас развлекло.
Позже, в другой части Флориды, когда накатила прежняя гастрольная скука, я решил подшутить над Фрэнком. Позвал его в номер и предложил угоститься арбузом, который лежал на столе в другом конце комнаты. Фрэнк направился туда и споткнулся о моего удава Мускула, который находился в номере вместе со мной.
Мускул абсолютно безвреден, но Фрэнк ненавидит змей. Он закричал, а я гонялся за ним по комнате с удавом в руках. В панике Фрэнк выбежал в коридор и выхватил пистолет у стоявшего за дверью охранника. Он собирался застрелить удава, но охранник успел его успокоить. Позже Фрэнк признался, что единственной мыслью было: «Я должен избавиться от этой змеи». Я обнаружил, что многие крутые мужчины боятся змей.
Осада в пентхаусах и крики в Диснейленде
После выступлений мы чувствовали себя как в осаде в отелях по всей Америке — совсем как в старые добрые времена. Мы с Джермейном или Рэнди прибегали к проверенным трюкам: выливали вёдра воды с балконов на людей, обедавших в атриумах далеко внизу. Только теперь мы жили в пентхаусах так высоко, что вода превращалась в туман, пока долетала до низа. Всё повторялось: скука в отелях, запертые двери ради безопасности, невозможность выйти без усиленной охраны.
Было много весёлых дней. Во время тура мы пять раз выбирались в Диснейленд. Там есть свой отель, и однажды произошла удивительная вещь, которую я никогда не забуду. Я стоял на балконе, откуда открывался вид на большую площадь. Внизу собралась толпа, люди стояли так тесно, что наступали друг другу на пятки. Кто-то начал выкрикивать моё имя, и через минуту тысячи голосов скандировали: «Майкл! Майкл!» Эхо разносилось по всему парку.
Скандирование становилось таким громким, что не откликнуться было бы просто невежливо. Я помахал рукой, и толпа взорвалась от восторга. В тот момент я сказал себе: «О, это прекрасно. Да, я, определённо, неплох».
Вся работа, вложенная в Thriller, слёзы и вера в мечты, ночи у микрофонной стойки, когда я засыпал без сил, — всё это получило высшую награду: спонтанное проявление любви. Бывали случаи, когда я шёл в театр на мюзикл, а люди вокруг начинали аплодировать просто потому, что рады меня видеть. В такие моменты чувствуешь себя польщённым и счастливым. Это искупает все сложности моей работы.
Финал, который не стал прощанием
Изначально тур Victory планировали назвать «Занавес», потому что все понимали: это будет наш последний совместный тур. Но мы решили не делать на этом акцент. В конечном итоге тур мне понравился. Я знал, что путь будет долгим, и, вероятно, он оказался слишком долгим. Но самым приятным было видеть детей в зале. Каждый вечер многие из них приходили нарядно одетыми и были невероятно взволнованы.
Ребята из того тура — дети всех национальностей и возрастов — по-настоящему вдохновляли меня. С детства я мечтал каким-то образом объединить людей во всём мире с помощью любви и музыки. У меня до сих пор мурашки бегут по коже, когда я слышу, как «Битлз» поют «All You Need Is Love». Я всегда мечтал, чтобы эта песня стала гимном всего мира.
Концерты в Майами и время, проведённое там, оставили тёплые воспоминания. В Колорадо тоже было здорово — нам удалось отдохнуть на ранчо Карибу. А Нью-Йорк, как всегда, был просто великолепен. На выступление пришли Эммануэль Льюис, Йоко Оно с Шоном Ленноном, моя давняя подруга Брук Шилдс и многие другие хорошие друзья. Оглядываясь назад, я понимаю, что моменты за сценой для меня так же важны, как и сами концерты.
На некоторых концертах я мог раствориться в потоке, теряя над собой контроль. Помню, как размахивал концертной курткой и швырял её в зал. Костюмеры сердились, а я честно говорил: «Простите, но я ничего не могу с собой поделать. Что-то овладевает мной, и, хотя я знаю, что не должен этого делать, я просто не могу остановиться. Тот дух радости и единения переполняет и выплёскивается наружу».