Есть особый вид усталости, который приходит не после тяжёлого труда, а после долгих лет старательно выстроенного благополучия. Именно это ощущение накрыло меня в тот вечер, когда за столом собрались люди, которых принято называть близкими. Разговоры текли привычно, предсказуемо, словно вода по давно проложенному руслу. Олег в очередной раз расписывал достоинства новой машины, Марина делилась планами на выставку, Игорь с Наташей принесли дорогой сыр, который следовало похвалить независимо от вкуса. Всё было правильно, удобно и до тошноты знакомо.
Я ловил себя на том, что соглашаюсь автоматически. С Олегом — по поводу вентиляции сидений. С Мариной — о важности культурного досуга. С женой — о том, что ноябрь в Петербурге не самое удачное время для поездок. Последнее далось особенно легко, хотя именно ноябрьский Петербург я любил больше всего на свете. Точнее, любил когда-то.
Неожиданное воспоминание
В какой-то момент, посреди обсуждения технических характеристик автомобиля, в памяти всплыло лицо, которое я не видел много лет. Оно появилось без предупреждения, словно кто-то включил старый кинопроектор в тёмной комнате. Я вдруг отчётливо вспомнил, как одна женщина терпеть не могла новые автомобили и считала их покупку бессмысленной демонстрацией достатка. Как она однажды заявила продавцу в салоне, что за такие деньги машина обязана ещё и стирать носки. Как мы потом ругались всю дорогу домой, но уже через час мирились, потому что не умели долго злиться друг на друга.
Это воспоминание было настолько ярким, что я невольно улыбнулся. И тут же поймал на себе удивлённый взгляд жены. Пришлось соврать, что вспомнил какую-то ерунду. Вера кивнула и вернулась к разговору с Мариной. А я остался наедине с прошлым, которое вдруг показалось более живым, чем всё, что происходило вокруг.
Море, которого не должно было быть
Меня накрыло воспоминание о ноябрьской поездке к морю. О той самой поездке, которую я считал совершенно бессмысленной. У меня было важное совещание, денег почти не было, а ехать в Петербург на два дня казалось верхом безрассудства. Я даже удивился, как быстро удалось убедить её в неразумности этой затеи. Но в пятницу вечером она встретила меня возле метро с сумкой наперевес и заявила, что поезд отправляется через сорок минут.
Мы бежали на вокзал. Промокли до нитки. Потеряли одну перчатку. Поссорились с проводницей. Полдня провели на берегу, где ветер с Финского залива едва не сбивал с ног. Она стояла, расставив руки, и кричала что-то волнам, а я кричал в ответ, что она ненормальная и что я больше никогда никуда с ней не поеду. Потом мы оба рухнули на мокрый песок и лежали там, замёрзшие, счастливые, совершенно безумные. Это было одно из самых живучих воспоминаний в моей жизни.
На обратном пути у меня поднялась температура. Она купила чай и две ватрушки, одну из которых мы уронили на пол. Оставшуюся она честно предложила разделить, но откусила больше половины ещё до того, как передала мне. А потом поцеловала прямо в вагоне, при всех. Пожилой мужчина напротив попросил нас иметь совесть. Она ответила, что совесть мы забыли дома, и поцеловала снова.
Разговоры о серьёзной жизни
Голос Олега вернул меня к реальности. Он возмущался сыном, который в двадцать шесть лет собрался бросить хорошую работу и уехать путешествовать. «Пора уже определяться. Семья, карьера, квартира», — говорил он с искренним недоумением. Все за столом согласно кивали. Я тоже кивнул, хотя внутри что-то болезненно сжалось.
Мне вспомнилась летняя ночь, когда мы возвращались из гостей и спорили о том, может ли человек прожить жизнь, не совершив ничего выдающегося. Она утверждала, что может. Я возражал. А потом остановился посреди тротуара и запел. Ужасно, фальшиво, во всё горло. Она подхватила. Мы орали на всю улицу, хохотали и пританцовывали, пока из окна второго этажа на нас не выругались. Мы поклонились окну и пошли дальше, взявшись за руки. Через три квартала она спросила, совершил ли я выдающееся. Я ответил, что думаю, да. «Тогда можно домой», — сказала она.
Куда всё это делось? Куда исчезли безумные идеи, дурацкие песни, внезапные поездки? Кто решил, что всё это нужно прекратить? Разве мы подписывали обязательство никогда больше не петь на улице? Нет, мы просто однажды решили стать взрослыми. И стали.
Момент тихого отчаяния
Вера предложила летом снова поехать в Италию. Я согласился. Игорь похвалил моё умение уступать. Все засмеялись. Я тоже засмеялся. И вдруг обнаружил, что не могу остановиться. Смешного было мало. Просто я вспомнил, каким невыносимым человеком был когда-то. Как спорил до хрипоты из-за чепухи. Как мог посреди ночи сорваться из дома за мороженым. Как мы тратили последние деньги на билеты в театр, а потом три дня питались переваренными макаронами, которые она всегда переваривала, а я каждый раз ей об этом сообщал.
Меня накрыло такое бешенство, что я испугался. Зачем мы сидим с довольными физиономиями и обсуждаем, как удобнее, безопаснее и правильнее прожить остаток жизни? Куда мы торопимся? На пенсию? На кладбище? Почему мы всё время боимся, что подумают соседи, что скажут на работе, что кто-нибудь увидит нас смешными?
Мне захотелось вскочить, опрокинуть стол, разбить бокал. Схватить Веру за руку и утащить её куда угодно — хоть на вокзал, хоть под дождь. Но я знал, что она испугается. Решит, что у меня нервный срыв. Принесёт таблетку. А я, скорее всего, извинюсь.
Вместо этого я тихо попросил всех замолчать. Гости ушли раньше обычного. Олег посоветовал проверить сердце. Игорь дал телефон хорошего невролога. Наташа сказала, что такие вещи нельзя запускать. Хорошие люди.
Вопрос, на который нет ответа
Когда дверь закрылась, Вера села напротив и спросила, чего я хочу. Простой вопрос. Я смотрел на неё и понимал, что не могу ответить. Не потому, что не хотел. А потому, что действительно не знал. Я вспомнил все наши отпуска, рестораны, ремонты. Нашу свадьбу. Спальню с ортопедическим матрасом. Воскресные завтраки, на которых она читала новости, а я просматривал рабочую почту.
Мне захотелось рассказать ей про море. Про мокрый песок, потерянную перчатку, вокзальную ватрушку, про совесть, которую мы забыли дома. Но это была совершенно чужая для неё жизнь. Она любила меня таким, каким я стал. Надёжным, спокойным, рассудительным. Никогда не спорящим по пустякам.
А я ведь когда-то был другим. В школе писал стихи. Хотел стать музыкантом. Собирался научиться летать на планере и написать книгу. Та женщина смеялась над моими планами, но никогда не называла их глупыми. Иногда даже придумывала новые. И всё это время я был уверен, что когда-нибудь сделаю что-нибудь стоящее. Хотя, если вспомнить, тогда я уже был интересен хотя бы самому себе.
Бег в мокрых тапках
Однажды мы страшно поссорились. Из-за чего — не помню. Она кричала, что больше не может со мной жить. Я орал, что никто её не держит. Она схватила пальто и выскочила за дверь. Я ещё минут десять ходил по квартире, придумывая убийственно обидные слова. А потом испугался. По-настоящему, до тошноты. Вдруг она действительно не вернётся?
Я вылетел на улицу в домашних тапочках. Был март, повсюду лужи, мокрый снег. Я бежал по ним, ругался, потерял один тапок. Нашёл её на автобусной остановке. Она сидела на скамейке и плакала. Увидев мои ноги, начала смеяться. «Где второй тапок?» — спросила она. «Побежал на другую остановку тебя искать. Решили разделиться», — ответил я. Мы просидели там до утра. Долго целовались, потом ругались, потом снова целовались. Я тогда чуть не потерял её. И никогда в жизни не был так счастлив, как в тот момент, когда понял, что успел.
Теперь мне даже некого догонять. И самое страшное, что мне уже никуда не хочется бежать.
Решение, которое оказалось ошибкой
Я вспомнил тот последний вечер. Чемодан в руке. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Мы оба устали. «Ты правда хочешь уйти?» — спросила она. Я начал объяснять, что мы разные люди, что так больше продолжаться не может, что нужно наконец повзрослеть. Говорил долго и очень убедительно. Даже сам себе понравился. Она слушала. Потом поднялась и открыла дверь. «Ну и иди. Только не рассказывай мне больше, как будет лучше».
Я ушёл. Она не остановила. А ведь я боялся. До чёртиков боялся её потерять. Боялся, что однажды она уйдёт сама. Что разлюбит. Что встретит кого-нибудь другого. Что перестанет смеяться над моими дурацкими шутками. Мне надоело бояться. И я решил уйти первым. Если сам бросишь любимого человека, он уже не сможет бросить тебя. Если сам откажешься от счастья, никто не сможет его отнять.
Я хотел жить правильно. Без риска, без боли, без сожалений. Хотел, чтобы завтрашний день был предсказуемым. Хотел жить так, чтобы ничего не терять. И мне это удалось.
Незнакомец в отражении
Теперь я сидел за прекрасно накрытым столом, в отличной квартире, где всё куплено, устроено, предусмотрено. Где никогда не падают полки и не бьются тарелки. Где прекрасная женщина любит меня и готова ехать со мной куда угодно. А я не знаю, куда хочу. Я даже не знаю, хочу ли вообще куда-нибудь.
Мне захотелось снова оказаться на ноябрьском берегу. Замёрзнуть до судорог, порвать штаны, пропустить совещание, поссориться из-за последней ватрушки. Хотелось, чтобы у нас опять не хватало денег на стиральную машину. Чтобы она смеялась над моими стихами, а я злился и доказывал, что когда-нибудь стану знаменитым. Хотелось снова стоять в мокром тапке на автобусной остановке. Бояться до смерти, что она ушла навсегда. И увидеть её. Успеть. Только бы успеть!
Но больше всего мне хотелось снова захотеть всего этого. Без усилий. Без мучительных воспоминаний. Просто проснуться однажды утром и вдруг решить, что сегодня непременно нужно сделать какую-нибудь удивительную глупость. А потом действительно сделать её. И ни перед кем не оправдываться.
Из кухни донёсся звон посуды. Вера что-то уронила в раковину, негромко выругалась и включила воду сильнее. Я хотел позвать её. Сказать, что завтра мы никуда не пойдём, что к чёрту выставку, машину, планы на отпуск. Что давай купим билеты на первый попавшийся поезд и уедем на два дня. Хотя бы просто так. Хоть куда-нибудь.
Я даже открыл рот. Но потом подумал, что у Веры на завтра назначена парикмахерская. А у меня в понедельник важное совещание. Да и погоду обещали плохую. Я промолчал.
Я посмотрел на своё отражение в тёмном оконном стекле. На незнакомого, хорошо одетого мужчину, который наконец-то научился жить спокойно. Вспомнил тот последний вечер. Чемодан в руке. Её лицо. Открытую дверь. Как я вышел на лестничную площадку, старательно не оглядываясь. Я был совершенно уверен, что прощаюсь с ней. А попрощался с собой.