Существует расхожее представление, что гений Дэвида Боуи был абсолютно самодостаточен. Однако за ярким образом инопланетного мессии Зигги Стардаста стоял человек, чей вклад в формирование канонического звучания той эпохи часто незаслуженно стирается из коллективной памяти. Речь о гитаристе, аранжировщике и сопродюсере, который буквально вытащил Боуи из череды творческих неудач и помог ему стать рок-идолом. Без этого скромного парня с севера Англии, вероятно, не было бы ни «Life on Mars?», ни «Starman», ни альбома «Transformer» Лу Рида.
Тихий переворот в звучании Боуи
На рубеже семидесятых Дэвид Боуи находился в творческом тупике. Позади остались эксперименты с мим-театром, мод-культурой и поп-музыкой, включая сомнительный период с песней про смеющегося гнома. Ни одна из этих ипостасей не принесла ему настоящего признания. Требовался кто-то, способный перевести его акустические фолк-идеи на язык тяжёлого, плотного рока. Именно таким катализатором стал Мик Ронсон, которого в январе 1970 года разыскал барабанщик Джон Кембридж прямо на муниципальном футбольном поле в Халле, где тот размечал линии. Уже через несколько дней после той встречи Ронсон аккомпанировал Боуи на радио, а вскоре переехал в его квартиру.
Мне всегда казалось удивительным, насколько быстро этот гитарист сумел перестроить чужое творчество под собственное видение. Продюсер Тони Висконти вспоминал, что поначалу Мик выглядел настороженным и угрюмым, однако его игра мгновенно покорила всех присутствующих. Ронсон не просто исполнял партии — он выстраивал барочные звуковые ландшафты, которые идеально легли на театральность Боуи.
Человек, продавший миру новый рок
Дебютной полноценной работой тандема стал альбом «The Man Who Sold the World». В тот период сам Боуи отвлекался на семейные обстоятельства и прочие излишества, поэтому инициативу в студии взял на себя Ронсон. Он пригласил старого приятеля из Халла, барабанщика Мика Вудманси, и сознательно ориентировался на мощь Led Zeppelin и мрачную тяжесть Black Sabbath. Музыканты ненавидели фолковые шаблоны и шли ва-банк, постоянно балансируя на грани импровизации. Коммерческого прорыва пластинка не дала, Ронсон даже ненадолго вернулся домой, но Боуи быстро позвал его обратно.
Именно после возвращения начался настоящий расцвет их сотрудничества. На пластинке «Hunky Dory» Ронсон впервые выступил не только как инструменталист, но и как полноценный аранжировщик. Уход Тони Висконти освободил пространство для его экспериментов со струнными и фортепиано. Будучи пианистом с классическим образованием, он умел читать ноты и записывать музыку, что позволило ему дополнять песни Боуи сложными оркестровыми решениями. Знаменитое гитарное соло в «Life on Mars?», по свидетельству продюсера Кена Скотта, было записано с первого дубля. Ронсон также помог Рику Уэйкману, будущему клавишнику Yes, исполнить те самые фортепианные партии, которые стали визитной карточкой композиции.
Космическая эстетика и внутренний конфликт
Переход к образу Зигги Стардаста стал для группы серьёзным визуальным и музыкальным вызовом. Ронсон, выросший в семье мормонов, поначалу сопротивлялся эпатажной одежде и макияжу. Его беспокоило, что скажут родные в Халле, и тревоги оказались небеспочвенными: однажды подаренную отцу машину облили красной краской. Но именно его пронзительная гитара и рок-н-ролльное чутьё придали звучанию команды суровую жёсткость, которая уравновешивала утончённую театральность Боуи. Один был загадочным пришельцем, другой — надёжным, темпераментным парнем с естественной харизмой. Вместе они создавали то самое старомодное сочетание инь и ян.
Однако за кулисами нарастало напряжение. К 1973 году музыканты сопровождения всё яснее ощущали себя лишними. Особенно болезненным стало известие, что новоприбывший пианист Майк Гарсон, которого, кстати, пригласил именно Ронсон, получает в десять раз больше остальных. Попытка Вудманси и басиста Тревора Болдера протестовать закончилась увольнением. Отношения Ронсона с Боуи окончательно разладились, и 20 октября 1973 года гитарист в последний раз за десятилетие вышел с ним на сцену. Тот концерт, снятый для программы «The Midnight Special», увидели всего двести человек. Боуи потом называл съёмку ужасной, но зрители заметили, как он похлопывал Ронсона по спине в конце каждой песни. Это был прощальный жест.
Спасение карьеры Лу Рида и собственный путь
Отдельная глава в истории Ронсона — работа над альбомом «Transformer» Лу Рида. Это сотрудничество фактически спасло карьеру бывшего вокалиста The Velvet Underground после провала его дебютной пластинки. Ронсон вспоминал, что гитара Лу вечно была расстроена, поэтому ему приходилось вставать на колени и настраивать её перед записью. Сам Рид признавал, что именно продюсерское влияние Ронсона оказалось сильнее, чем влияние Боуи, и что вместе они создали его самый качественный альбом.
После разрыва с Боуи Ронсон попытался начать сольную карьеру. Летом 1973 года он записал дебютный альбом «Slaughter on 10th Avenue», куда Боуи передал несколько песен. Но лейбл отнёсся к проекту без энтузиазма, а сам гитарист оказался слишком скромным, чтобы изображать фронтмена. Его короткий сольный тур выглядел неуверенно, хотя Боуи и поддерживал старого друга из-за кулис. Второй альбом «Play Don't Worry» местами был великолепен, но настоящего прорыва не случилось. Ронсон не был прирождённым автором песен — его сила заключалась в аранжировках, продюсировании и умении делать чужую музыку лучше.
Настоящим спасением стало знакомство с Иэном Хантером из Mott the Hoople. Вместе они переехали в Нью-Йорк, где однажды вечером случайно попали на концерт Боба Дилана. Ронсон, который раньше терпеть не мог Дилана, был заворожён. Вскоре сам Дилан лично пригласил его присоединиться к гастрольному туру «Rolling Thunder Revue». Ронсон сначала решил, что это розыгрыш, но музыкант перезвонил и настоял. Этот тур вернул гитаристу уверенность и открыл дорогу в мир профессионального продюсирования — от Вэна Моррисона до Sparks и Роджера Макгинна.
Скромность, стоившая признания
Самая забавная продюсерская история связана с Джоном Мелленкампом и хитом «Jack and Diane». Ронсон предложил добавить детские погремушки и спеть припев в стиле хорала — идея, которая казалась неожиданной, но именно она сделала песню запоминающейся. Это лишний раз доказывает, насколько тонко он чувствовал поп-структуру.
В конце восьмидесятых у Ронсона диагностировали рак печени. Он не скрывал болезнь и продолжал работать. В 1992 году спродюсировал альбом Моррисси «Your Arsenal», после чего Боуи, впечатлённый результатом, пригласил его поработать над пластинкой «Black Tie White Noise». В том же году Ронсон в последний раз вышел на большую сцену — на концерте памяти Фредди Меркьюри на стадионе «Уэмбли» он вместе с Боуи и Иэном Хантером исполнил «All the Young Dudes».
Моррисси позже рассказывал, что Ронсон признавался ему: основные гитарные партии и припевы для «Starman» и «The Man Who Sold the World» он написал в одиночку, но так и не получил долю в авторских правах. Сестра гитариста Мэгги вспоминала, что он никогда не жаловался на нехватку денег. С йоркширским стоицизмом он говорил, что у него есть две руки, две ноги и умение играть на гитаре. По меркам рок-звёзд он не нажил состояния: дом в Вудстоке был куплен на деньги от продажи пластинок Иэна Хантера, а старая Toyota Corolla звучала как фен.
Последней записанной работой Мика Ронсона стала песня «My Baby is a Headfuck» группы The Wildhearts. Гитарный техник вспоминал, что вместо знаменитого Les Paul Ронсон достал из футляра грязный синий Telecaster, но звучание было фантастическим. От него исходила только теплота, и каждый в студии молился, чтобы хоть немного этой энергии передалось ему.
29 апреля 1993 года Мик Ронсон умер в возрасте 46 лет, оставшись недооценённым героем рока. Боуи, оглядываясь назад, сказал, что как рок-дуэт они не уступали Мику и Киту. Возможно, так и было. Просто одного из этих двоих мир запомнил чуть лучше, а другой так и остался на заднем плане — там, где рождаются самые важные звуковые решения.
