В 1973 году я пережил странное чувство дежавю, смешанное с восторгом и неверием. Представьте себе: четверо парней, которые всего за три года до этого разорвали все нити, связывающие их в величайшую группу мира, вдруг снова оказались в одной студийной вселенной. Нет, они не анонсировали громкое возвращение и не собирали стадионы. Всё было гораздо тоньше и интимнее. Поводом стал сольный альбом Ринго Старра, незатейливо озаглавленный "Ringo", но сам факт присутствия на нем всех четырех музыкантов спровоцировал цунами слухов, заставив мир замереть в ожидании чуда.
Думаю, чтобы понять всю сюрреалистичность момента, нужно окунуться в контекст начала семидесятых. В моей памяти это время запечатлелось как период ледяной оттепели. Пол Маккартни, уединившийся со своей Линдой, практически выпал из орбиты бывших товарищей. Его общение с Джоном, Джорджем и Ринго сошло на нет, сменившись холодной войной юридических претензий. Однако оставшаяся троица продолжала существовать в едином творческом поле, словно не желая отпускать магию совместного музицирования. Ринго отбивал ритм на дебютных сольниках Леннона — том самом обжигающе-исповедальном "Plastic Ono Band" и на величественном "All Things Must Pass" Харрисона. Джордж, в свою очередь, привносил гитарную магию в "Imagine" Леннона, а Старр поддержал его на легендарном концерте для Бангладеш. Это был запутанный клубок взаимовыручки, в котором не хватало лишь одного звена.
К 1973 году эмоциональные нарывы, отравлявшие последние дни THE BEATLES, начали затягиваться. На смену взаимным уколам пришло осознание общей угрозы в лице менеджера Аллена Кляйна, против которого они негласно объединились. Каждый из них успел вкусить свободу и построить независимую карьеру, но, кажется, именно это позволило им снова посмотреть друг на друга без прежней ревности. Я помню, как потеплели отношения между Джоном и Полом: они снова могли запереться в студии и музицировать ради удовольствия, как в старые добрые времена. Чего стоил только джем 1974 года "A Toot and a Snore" со Стиви Уандером, а позже и с Гарри Нильссоном — это было чистым весельем, лишенным коммерческого давления.
Магия лос-анджелесской сессии
Итак, идея Ринго казалась простой: он попросил друзей помочь с материалом. Джон принес ироничную и саморефлексивную "I’m the Greatest", которая идеально легла на самоощущение Ринго. Джордж взял на себя бразды правления в треках "Photograph" и "You and Me (Babe)", а Пол вместе с Линдой подарил альбому трогательную "Six O’Clock". Но настоящая магия случилась в лос-анджелесской студии при записи именно ленноновской вещи. Основу заложили Джон, Ринго и их старый гамбургский друг, гениальный басист и художник Клаус Ворман, чьи руки создали обложку "Revolver". За клавиши сел верный соратник Билли Престон. Не хватало только соло-гитары, и тут, словно по сценарию, раздался телефонный звонок. Джордж, находившийся в Лос-Анджелесе по делам, позвонил Ринго просто поболтать, а в итоге получил приглашение заглянуть на огонек. Так в финальном дубле "I’m the Greatest" сошлись трое битлов и два главных претендента на неофициальный титул «пятого битла».
Когда информация просочилась в прессу, мир взорвался догадками. Заголовки кричали о воссоединении, но с одной интригующей оговоркой: не будет ли это группой без Пола? Эта мысль подогревалась старым интервью Ринго, где он обмолвился, что мог бы играть с Джоном и Джорджем, и они могли бы назваться THE LADDERS, а не THE BEATLES. Джордж, вдохновленный химией студийной работы, всерьез ухватился за эту идею. Ему виделся новый коллектив, свободный от груза прошлого, где они могли бы начать с чистого листа. Увы, Джон, который к тому моменту все больше отдалялся от музыкальной индустрии, охладил этот пыл. Годы спустя он признавался, что никогда не воспринимал это всерьез. Для него это была лишь приятная встреча старых друзей, но никак не возвращение в "старую группу с кучей новых парней".
Хотя THE LADDERS так и остались красивой легендой, последствия той записи были колоссальными. Джордж и Билли Престон на волне успеха сколотили гастрольный состав для турне "Dark Horse", а дух сотрудничества не угас. Ринго продолжил эксплуатировать дружеские связи, пригласив Джона на запись альбома "Goodnight Vienna" в 1974 году, а позже, в 1976-м на "Ringo’s Rotogravure", где Пол уже не просто помогал с материалом, но и исполнил бэк-вокал в песне "Pure Gold".
Размышляя об этом времени, я все больше склоняюсь к мысли, что формат "Ringo" был идеальным компромиссом. Им не нужно было терпеть друг друга на постоянной основе, делить авторские отчисления или спорить о концепции. Они могли просто заходить в гости, принося свои лучшие песни, чтобы поддержать того, кто всегда был сердцем их великой четверки. Это было нечто вроде терапии, доказательство того, что любовь и уважение никуда не делись, просто форма изменилась. И хотя полноценного реюниона мы так и не дождались, осознание того, что все четверо снова звучат на одном виниловом круге, грело душу сильнее любых громких анонсов. Это был тихий, семейный триумф, скрытый за обложкой сольного альбома самого недооцененного битла.
Кстати, если уж говорить о неожиданных возвращениях и легендарных вещах из прошлого, которые обретают новую жизнь, меня всегда поражали истории о технике. Не только музыкальные инструменты, но и, например, мотоциклы способны стать символами эпохи. Взять хотя бы редкий чехословацкий мотоцикл, ставший советской легендой. В нем чувствуется тот же дух возрождения и ностальгии, что и в записи Старра.